Да будет воля твоя

.·:*¨༺ ༻¨*:·.

Дым — верный спутник захватчиков. Его запах опьяняет и дурманит ароматом азарта и побед тех, кто пришёл за ними, а несчастных, на чьи земли они покусились, дым душит зловонием страха и отчаяния. Капитан королевского отряда рыцарей Сон Минги пропитан дымом сгоревших поселений и святилищ до корней волос. И пусть глазам это не нравится — они начинают предательски слезиться и краснеть, — его лёгкие любят приятное ощущение, оседающее где-то там внутри после каждого вдоха. Поэтому, прикрыв веки, капитан глубоко вдыхает резкий аромат и даёт ему раствориться в груди. Помимо привычного запаха жжёного дерева, можно уловить сладость благовоний — не удивительно, ведь сейчас отряд Минги громит один из монастырей, коих в землях захваченного ими государства больше, чем трактиров. «‎Было когда-то больше!» — Мысль отражается на губах заносчивой улыбкой. Минги не впервые приходится наблюдать за тем, как пламя пожирает стены священной обители, и будь его воля, он бы лично разорил и уничтожил их все, смеясь в лицо божеству — Светлейшему, — которому с таким усердием и фанатизмом поклоняются подданные Сияющего Престола. Блаженные — так в соседних королевствах называют тех, кто пытается разглядеть в каждом солнечном луче своего бога. О них говорят снисходительно и немного насмешливо, ведь людям, прислуживающим своим королям, тяжело понять, как можно так верно служить чему-то бесплотному, отводя даже главе государства — понтифику Сияющего Престола — роль второстепенную. — Жалкие, — обычно плюет с насмешкой в их сторону Минги. Ему доводилось десятки, а то и сотни раз наблюдать, как их якобы непоколебимая вера умирала в пучине отчаяния, застилающего взор обреченного, над которым капитан заносил свой меч. Он видит то же самое прямо сейчас в глазах настоятеля разоряемого монастыря. — Жалкие, — шипит с презрением Минги, обрывая чужую жизнь невзирая на мольбы. Он — не их Светлейший, чтобы слушать и слышать молитвы, но, кажется, и тот оставил своих верноподданных. — Ю…Юн…Святилище… Слово, сорвавшееся с губ настоятеля вместе с предсмертным вздохом, разжигает в груди Минги огонь предвкушения. Не просто так этот святоша даже в такую минуту думает о святилище — там явно есть реликвии и драгоценности, которые потом можно будет преподнести королю. За золотую ритуальную чашу он получил звание капитана и многочисленный отряд, став в свои двадцать два одним из самых молодых королевских полководцев. А теперь он грезит о награде покрупнее — поместье или уделе в захваченных землях. Приказав воинам изучить склепы и кельи, Минги направляется в сердце каждого монастыря, да и каждого поселения Сияющего Престола — святилище Светлейшего. Под его сводами, залитыми светом, блаженные приносят свои бесполезные молитвы и совершают причудливые ритуалы. И там же хранят самые драгоценные реликвии, якобы прославляющие величие Светлейшего. У входа в него Минги находит бездыханные тела четверых монахов, совсем недавно стороживших вход в священную обитель. Его воины зря времени не теряли — заблаговременно расчистили путь капитану. На побледневших лицах монахов тот же ужас осознания, что Светлейший не спасёт их от мечей королевских рыцарей. Единство, в котором блаженные встречают свою смерть, уже бурлит раздражением по венам, и чтобы не погрязнуть в нём ещё больше, Минги бесцеремонно перешагивает тела и толкает тяжёлые створки входных дверей. Все святилища, построенные в честь Светлейшего, выглядят одинаково: стены из белого камня и бесчисленное множество высоких вытянутых окон, заполненных причудливыми витражами — ловушками для солнечных лучей. Кто-то из рыцарей говорил, что лучшие архитекторы и мастера Сияющего Престола много десятков лет потратили на то, чтобы заполнить свои места для молитв светом божественной благодати. И сейчас, глядя на то, как завораживающе танцуют на стенах святилища блики пламени, которым охвачены некоторые постройки монастыря, Минги может оценить их работу по достоинству. Он застывает на пороге и изумлённо осматривает зловещие переливы, что скользят по сводам, стекают по колоннам, огибают каждый предмет, будто предвосхищая неминуемую гибель всего этого величия от огня захватчиков. В этом свете статуя Светлейшего, установленная напротив большого центрального окна, выглядит пугающе. Лик, скрытый в глубине каменного капюшона, сейчас похож на тёмную бездну, увенчанную высокой короной, а длинные одежды будто пропитаны алой кровью его последователей. И пусть в его руках перламутровая сфера, а не меч, сейчас он похож не на божество, дающее надежду на спасение, а на палача. Для полной картины не хватает отступника, отвергнувшего свет фанатичных заблуждений во имя жестокого пламени истины и склонившего колено с готовностью принять приговор. Яркий всполох пламени на мгновение выхватывает из полутьмы неожиданные очертания, и, приглядевшись, Минги понимает, что картина всё же полная. Человеческий силуэт, преклонивший колени перед статуей, неподвижен. Даже грохот, с которым захлопнулись за Минги тяжёлые входные двери, не смог поколебать худые плечи, обтянутые мантией. Возникает мысль, что это — часть изваяния, созданная скульптором для демонстрации глубочайшего смирения перед ликом Светлейшего, но капитан отметает ее, стоит услышать в воцарившейся тишине тихий шёпот. Громко шаркая сапогами по каменному полу, Минги подходит ближе. Никакой аккуратности и скрытности — он шумно извлекает меч из ножен, намереваясь обозначить своё присутствие. Но ни лязг метала, ни тяжёлый шаг не могут заставить монаха отвлечься от пламенной молитвы. Подходя всё ближе, он огладывается по сторонам и прислушивается к посторонним звукам. Нужно быть начеку — столь безукоризненное бесстрашие выглядит слишком подозрительно. Поняв, что в святилище больше никого нет, Минги немного расслабляется. — Интересно, — тянет он, не скрывая усмешки. Когда и слова остаются без внимания, он решает приблизиться и рассмотреть смельчака получше. Свет от пожарища позволяет отметить молодое лицо, склонённое к сложённым в молитвенном жесте ладоням. Сосредоточенность, с которой блаженный шепчет мольбы, совсем не сочетается с мягкостью профиля, а копна густых тёмных волос, спадающих на лоб, подсказывает Минги, что перед ним ещё не постриженный в монахи послушник. Это открытие заставляет его искренне удивиться, ведь упрямство и выдержка больше подходят старцу, постигшему всю бренность бытия. — Что, блаженный, молишься о том, чтобы скорее пришёл понтифик и спас тебя? — спрашивает громко капитан, не желая больше терпеть столь возмутительное безразличие. Слегка вздрогнув, послушник произносит «‎да будет воля твоя» и, опустив ладони на колени, наконец удостаивает его вниманием. — Нет, господин. В тишине каменных сводов его тихий ответ звучит спокойно и твёрдо, будто перед ним стоит не враг, а кто-то из братии. — И правильно… — Ехидная улыбка расплывается на губах Минги. — Глупо ждать помощи от мертвецов. Послушник вскидывает на него ошеломлённый взгляд — похоже, что новости из столицы ещё не дошли до этих мест. Желая в полной мере насладиться крахом чужой смелости, Минги поясняет: — Ваш дражайший понтифик пал от меча нашего короля. Наглец посмел принизить власть Его Величества, указав на то, что всем миром правит воля Светлейшего, а он — её глашатай. Самодовольство понтифика навлекло беду не только на его пустую голову, но и на подданных, потому что король намерен захватить трон Сияющего Престола и предать вашу веру забвению. Багряные блики чарующе вспыхивают в тёмной глубине растерянно округлившихся глаз. Хочется думать, что так зарождается смесь осознания и страха, а не обыкновенное отражение пожара. Долго наслаждаться этим зрелищем ему не дают — прячут за пеленой покорности воле судьбы. Прикрыв веки, послушник снова складывает ладони и неразборчиво что-то шепчет. — А теперь просишь, чтобы Светлейший с распростёртыми объятиями принял Его Сиятельство там у себя? — Да будет воля твоя, — прошептав эти слова, мужчина снова поднимает на него полный непоколебимого смирения взгляд: — Нет, господин. Даже если весь Сияющий Престол будет об этом молиться, Светлейший не примет покойного понтифика в свои чертоги. Тот слишком много дел совершал в тени. — А можно ли последователю воли Светлейшего так говорить о своём понтифике? Или передо мной отступник? Колючее обвинение, однако, остаётся без ожидаемой реакции — лицо блаженного остаётся всё таким же непроницаемым. — Я мало чем лучше него, поэтому можно, — без толики возмущения или обиды отвечает тот. — Ну раз тебе не впервой прибывать во тьме греха, то… — Минги окидывает оценивающим взглядом послушника, всё ещё стоящего на коленях. — Может, подскажешь, есть ли в этом монастыре какая-нибудь священная реликвия? — А разве наши реликвии представляют для вас ценность, господин? Не издав даже тихого шипения, без которого практически невозможно подняться с колен после столь долгого стояния на каменном полу, мужчина распрямляется, удивляя капитана не только выдержкой, но и ростом, превосходящим его собственный. Небесно-голубая монастырская мантия с вышитыми на ней лучами благодати окрасилась в бордовый из-за падающего из окна света и не может скрыть стройности его стана. Даже слегка ссутуленные плечи не отнимают ни капли статности облика. За время сражений в этих землях Минги слышал многое и про обеты, превращающие монахов, служащих Свету, в серую тень людей, и про строгость настоятелей, не терпевших дерзости. Но ему почему-то кажется, что этот молодой человек до сих пор ходит в послушниках как раз из-за непримиримой воли, искры которой вырываются, несмотря на напускную отрешённость. — Мне неинтересны эти ваши сакральные смыслы, — закончив бесстыдно разглядывать собеседника, отвечает Минги. — Тогда зачем они вам? — Золото, из которого отлиты ваши священные чаши и драгоценные камни, украшающие их, уж очень по нраву моему королю. За прошлый дар он пожаловал мне отряд, который теперь громит твою обитель, а за этот может посулить поместье, отобранное у кого-то из вашей знати. — Вы хотите заиметь резиденцию в землях Сияющего Престола? — Я хочу заиметь дом, а на чьих землях он будет стоять мне не важно. Признание, которое он не смел произнести ни перед кем из соратников, слетает с языка так легко, что Минги на мгновение замирает в смятении. Бытует мнение, что незнакомцам, любезно распивающим с тобой вино в трактирах или увлекающих в оживлённую беседу во время ночёвки на постоялом дворе, открываться намного легче, чем самым близким товарищам, однако капитан никогда не откровенничал ни с теми, ни с другими. Сейчас его тело не расслабленно вином, а вместо задорного купца или такого же неприкаянного рыцаря перед ним стоит блаженный, которого следовало отправить в чертоги Светлейшего ещё до того, как он успел бы обернуться. Но вместо этого Минги сейчас смотрит, как в глазах того зарождается непонимание. — Не важно? В голосе послушника впервые проскальзывают хоть какие-то краски, напоминающие, что он не ожившая статуя, а живой человек. Раз разговор всё же повернул в это русло, Минги решает его не обрывать: — Сияющий Престол теперь тоже подвластен нашему королю, поэтому нет разницы, где будет стоять моё поместье. Главное, чтобы оно было. А для этого нужно отыскать какую-нибудь драгоценную вещицу и наконец отделаться от позорного клейма безземельного аристократа. — Из ваших слов мне начинает казаться, что вы воюете не за своего короля, а за удел. Только глупец осмелился бы озвучить такое предположение в адрес того, у кого в руках меч, но Минги слишком нравится мимолётная детская наивность, застывшая в складке меж нахмуренных бровей. — Так тебе и не кажется, — усмехается он. — Если бы ты, блаженный, мог пообещать мне поместье, то я бы не колеблясь склонил колено и поклялся в верности. — Вашу верность так легко купить? — Так говоришь, будто бы я назвал пустяковую цену. Неужто мантия послушника обманчиво скрывает от меня одного из самых крупных землевладельцев Сияющего Престола? Окинув внимательным взглядом собеседника с ног до головы, Минги понимает, что совсем бы не удивился, ведь одухотворённость лица и завораживающая стать подходят не только служителям Светлейшего, но и аристократам. Послушник ещё молод, возможно, одного с ним возраста или даже старше — раны и ветры военных походов слишком потрепали некогда холёное лицо Минги. И даже если старше, что толку-то? В наивности блаженных превосходят только малые дети. Мысль о том, успел ли послушник хоть что-то повидать, прежде, чем пойти в услужение своему Светлейшему, капитан отметает — не затем он здесь. Но послушник в ответ качает головой: — Нет, она скрывает только наготу ничтожного человека. У меня нет ни земель, ни собственной кельи, да даже эта мантия принадлежит обители. — Не уж-то за столько лет жизни даже отреза материи для мантии не нажил? — Я с рождения при монастыре, а здесь ничего, кроме душевного смирения, не приобретают. «‎Ни земель, ни одежды, ни жизни», — думает про себя Минги. — Тогда и клятвы верности моей не жди, — Минги с лёгкой усмешкой подводит итог их разговору. — А неужели только это заставит вас склонить колено? — не унимается послушник. — А как же любовь к своему государству и вера в идеи государя? — Любовь, вера, уважение… — на распев тянет Минги, подходя немного ближе. — Никогда я ещё не встречал ни государя, ни аристократа, чьи идеи и поступки восхитили бы меня и пробудили бы желание служить искренне и самозабвенно. — Тогда зачем вам вообще кому-то служить? Капитан хмурится в ответ на простодушный вопрос — похоже, что этого блаженного в монахи стричь не спешат из-за недалёкого ума. — Все кому-то служат, — с нескрываемым раздражением отвечает Минги. — Ты — этому своему Светлейшему, а я — собственным желаниям, которые исполнить может только король. Кстати о них… Он поднимает обнажённый меч так, чтобы его остриё было на уровне груди собеседника. — Будь так любезен, покажи, где моё будущее поместье. Пускай в тоне голоса проскальзывает язвительность, через взгляд Минги даёт понять, что позволить подобное себе здесь может только он. Послушник стоит неподвижно ещё пару мгновений — будто пытается что-то ещё отыскать в чертах его лица и на дне глаз. Но, кажется, быстро осознаёт, что ничего, кроме желания заполучить реликвию, там нет, и, развернувшись, направляется к алтарю. «Это каким же олухом нужно быть, чтобы повернуться спиной к врагу? — думает Минги, разглядывая медленно отдаляющийся силуэт. — Правильно, что монастырь выбрал вместо поля битвы. Там бы и дня не протянул». Ему хватило бы пары выпадов, чтобы пронзить того насквозь мечом, но жажда наживы куда сильнее безрассудной кровожадности, поэтому Минги опускает меч и следует за послушником. — Вот, — говорит тот, указывая распростёртой ладонью на алтарь. — Это наша реликвия. Минги видит перед собой два массивных подсвечника. Никаких драгоценных камней или украшений — мастер, изготовивший их, посчитал, что нельзя отвлекать внимание от плавных изгибов, отлитых из золота. Глядя на то, как красиво начищенная поверхность отражает алые отблески, можно только вообразить, насколько ослепительно бликует на ней солнечный свет. — Мелковато для надела, — покрутив в руках один из подсвечников, недовольно тянет Минги. — Больше у нас ничего нет, господин. Окинув взглядом святилище, капитан вновь обращает внимание на перламутровую сферу, что так выделяется на фоне образа Светлейшего, подобно жемчужине в раковине моллюска. У всех статуй, что ему удалось повидать, сфера была выполнена из того же камня, что и фигура божества. — Кажется, ты мне лжёшь. На удивление, послушник быстро смекает, что тот имеет в виду — это читается в широко распахнутых глазах. — Принеси её мне, — приказывает Минги. Взгляд блаженного мечется от статуи к нему и обратно, словно спрашивает и у того, и у другого, как лучше поступить. — Ты не услышал мой приказ? Послушник не успевает и глазом моргнуть, как острие меча оказывается в опасной близости к его горлу. Губы Минги растягиваются в довольной улыбке. Наконец-то он может увидеть в этом противоестественно отрешённом взгляде неподдельный ужас, настигающий каждое живое существо перед лицом смерти. Тяжело пренебречь невероятной красотой столь яркой перемены, поэтому он позволяет себе созерцать её ещё пару мгновений. — Ну так что? — спрашивает он полушёпотом. — Достанешь её для меня? Гулко сглотнув, послушник отвечает: — Да, господин. Ухмыльнувшись, Минги убирает меч в ножны и жестом приглашает того пройти к статуе. Подойдя к пьедесталу, на котором та установлена, блаженный поднимает виноватый взгляд на статую. Чернота пустоты, зияющей там, где должно быть лицо, заставляет всё внутри неприятно скукожиться, но, кажется, послушнику удаётся разглядеть в ней какой-то ответ. Сложив ладони и склонив голову, он начинает что-то шептать. И как бы Минги ни надоел этот бесполезный ритуал, он не может отказать себе в удовольствии посмотреть, как ломаются чужие догмы о желание сохранить жалкую жизнь. Особенно, когда именно он сокрушает настолько фанатичного последователя, заставляя передать еретику один из символов своей веры. — Да будет воля твоя, — наконец произносит послушник. Подобрав полы длинной мантии, он поднимает ногу, чтобы шагнуть на первый уровень пьедестала. Длина ног, дарованная природой, позволят сделать это без труда, но для того, чтобы сохранить равновесие на скользком камне, приходится вцепиться пальцами в складки каменной мантии. Каждое его движение кажется Минги до боли нелепым, но оторвать взгляда он не может. Пространства для таких больших ступней, одетых в потрёпанные сандалии, совсем мало, но послушник всё же умудряется встать устойчиво. Он тянет трясущиеся руки к перламутровому шару, благоговейно касается его поверхности тонкими пальцами и, надавив, проворачивает со скрипом, пытаясь сместить ближе и извлечь из рук Светлейшего. Околдованный напряжением, наполняющим каждое движение послушника, Минги в какой-то момент так близко подходит к статуе, что может расслышать тяжёлый вздох, с которым тот вынимает святыню. Стоит послушнику чуть пошевелиться, как тонкая подошва обуви начинает скользить по гладкому камню, не давая и шанса устоять. Даже не пытаясь зацепиться хоть за что-то, блаженный прижимает святыню к себе, явно принимая неизбежность падения, но вместо того, чтобы распластаться на холодном полу, он оказывается в руках подоспевшего капитана. Минги своему порыву отчёта не отдаёт, лишь крепче прижимает мужчину, а тот, продолжая жмуриться, стискивает сферу. И только спустя несколько долгих мгновений послушник открывает глаза и растерянно смотрит на своего спасителя. Столь неожиданная близость позволяет Минги рассмотреть его получше и задаться вопросом, сколько бы хорошеньких девиц вилось вокруг обладателя столь приятного лица, если бы его жизнь не была ограничена служением Светлейшему и стенами кельи. Скользя взглядом по бледной коже, капитан вспоминает, как слышал от кого-то, мол, ревностные последователи воли Светлейшего вкушают вино лишь во время ритуалов, да так мало, что не могут опьянеть. «‎Глупцы…» — думает он, представляя, насколько бы красиво окрасил эти гладкие щёки хмельной румянец. Очнуться от мыслей получается лишь когда с губ, которые Минги разглядывал слишком долго, срывается сдавленный вздох. И, осознав всю нелепость положения, он помогает послушнику устойчиво встать на ноги. — Благодарю вас, господин, — чуть слышно произносит послушник. И ещё раз взглянув на прижатую к груди сферу, он передаёт её Минги. Её тяжесть в руках ощущается восхитительно. Король точно не оставит без внимания столь драгоценное подношение. Она — Свет благодати Светлейшего. Она — свидетельство победы Минги над чужими глупыми сказками о незримом и всесильном божестве. Она — камень, заложенный в фундамент дома, который он наконец сможет назвать своим. Некогда знатный род Сон разорился из-за азартных пристрастий отца Минги, когда тому не было и десяти. Дворянский титул остался как напоминание о падении из роскоши в нищету. Терпеть насмешливую снисходительность и жалость Минги было противно и он с отрочества засыпал и просыпался с одним единственным желанием — вернуть роду Сон причитающие ему богатства. Он клялся самому себе, лёжа без сна в королевской казарме уже будучи юношей, что сделает всё ради этой мечты. И сейчас каждый блик на поверхности сферы отзывается в груди ликованием, потому что он практически исполнил свою клятву. Кроваво-красный перламутр напоминает о пролитых реках крови, о тяготах и лишениях, которых Минги стоило это всё. Стоило же? Взглянув на послушника, напряжённо ожидавшего своей дальнейшей участи, Минги вдруг с ужасом осознаёт, что они оба дожили до своих лет, так и не распробовав, что есть настоящая жизнь. Оба с детства были обречены следовать за идеями, различие которых Минги сам подчеркнул недавно. Только смысла в этих контрастах нет, потому что годы, проведённые в фанатичном служении, уже не вернуть. Сглотнув сокрушающую правду, капитан обращается к послушнику: — О чём ты так истово молился, когда я сюда вошёл? — Я… — Тот нервно облизывает губы. — Молился о том, чтобы воин, вошедший сюда был настолько беспощаден, что прервал бы мою жизнь одним взмахом меча. Как только до Минги доходит суть сказанного, он крепче сжимает рукоять меча, который готов в любой момент обнажить снова. Но мысль о том, что послушник посмел над ним глумиться, совсем не вяжется с серьёзностью во взгляде того. — Пока все ждали спасения, ты молил о смерти? — недоверчиво спрашивает капитан. — Да, господин. Минги во все глаза смотрит в лицо напротив, надеясь отыскать всё же хоть какие-то признаки насмешки, но ни одной не находит, и от того его кровь начинает закипать от возмущения. — Да ты не жил толком, чтобы так просто пренебрегать надеждами на чудо! — Предсмертные вопли моих собратьев подсказали мне, что о пощаде и мечтать не стоит, поэтому единственное, что мне оставалось — просить о быстрой смерти, но… — Губы послушника трогает ухмылка. — Но, кажется, Светлейший не слышит моих молитв. Он медленно склоняет голову, показывая своё смирение, и Минги бы поверил в его искренность, если бы не страх неотвратимого, сверкнувший в глубине карих глаз до того, как их скрыли пряди волос. Он видел его прежде не один десяток раз, но именно сейчас насмехаться над блаженным, которого оставил его же бог, нет даже мысли. Вместо этого Минги бросает презрительный взгляд на статую Светлейшего, посмевшего оставить последователя, посвятившего ему жизнь. — Ты прав. — Минги прячет свои нежданные душевные терзания за язвительной улыбкой. — Светлейший тебя не услышал. Быстро убивать я тебя не собираюсь. — Получается, вы из тех, кто любит поиздеваться над обречёнными? Несмотря на невыгодное положение, послушник позволяет себе бросить в сторону капитана дерзкий взгляд, красноречиво демонстрируя своё отношение к жестокости. — Как ты мог обо мне такое подумать? — Минги растерянно округляет глаза, пытаясь изобразить крайнюю степень удивления. — В отличие от твоего Светлейшего, я людскими жизнями не разбрасываюсь. — И какую же участь вы мне определили? Минги снова смотрит на перламутровую сферу, крепко зажатую меж ладоней, подобно гадалкам с передвижных ярмарок. В её переливах безоблачность его собственной судьбы читается безошибочно: совсем скоро он оставит позади навязчивую идею и начнёт вкушать прелести полноценной жизни аристократа. Мысли об этом окрыляют и тело, и душу, из-за чего где-то внутри зарождается тяга к чему-то, что совсем никак не вяжется с образом капитана, презирающего подданных Сияющего Престола. Крамольная мысль ощущается столь правильной, что Минги повинуется ей в тот же миг. Он подходит к алтарю и аккуратно кладёт реликвию. Убедившись, что искусно расшитый покров не даст ей укатиться, капитан окидывает пытливым взглядом оставшегося стоять на том же месте послушника. — Сними свой пояс, — командует Минги. — Зачем? Послушник, вместо того чтобы исполнить приказ, смотрит на него широко распахнутыми глазами. Они как два окна, через которые видно смятение и панику невинной души, что расширяются с каждым мгновением всё больше. — Снимай, я сказал! — рявкает капитан. Его зычный голос грозным эхом отскакивает от сводов, заставляя блаженного вздрогнуть. Тишина наступает быстро, а вместе с ней осознание безысходности положения тяжелым грузом опускается на плечи блаженного. Он принимает её с трудом — медленно закрывает глаза и в который раз шепчет: «Да будет воля твоя». Не открывая век, он дрожащими тонкими пальцами тянется к узлу пояса, обхватывающего его талию, и не спеша начинает его развязывать, словно оттягивая ужасающую неизбежность. Развязав пояс, послушник сжимает его в руках, ожидая дальнейших указаний, но Минги решает его немного наказать за нерасторопность — приближается медленно, не говоря ни слова. Встав напротив послушника, он рассматривает его скованные тревогой черты: плотно сжатые губы, дрожащие от напряжения веки, нахмуренные брови. «‎Интересно, что же ты себе там нафантазировал?» — с ухмылкой на губах думает Минги. Он тянет руку к краю пояса, собираясь забрать из рук послушника, но тот ещё крепче цепляется за него пальцами. — Дай его мне, — говорит тихо, но твёрдо. В этот раз послушник не пререкается — с тяжёлым вздохом вкладывает пояс в протянутую ладонь. — Правильно, больше покорства, блаженный, а то тяжело будет служить при моём дворе с таким характером. Смешок невольно слетает с губ, когда послушник ошеломлённо распахивает глаза. — Вы хотите, чтобы я вам служил? — тихо переспрашивает тот. — А почему бы и нет? Пожимает плечами Капитан. — А зачем тогда вы… Меня… Когда послушник стыдливо опускает глаза, Минги наконец понимает, какие грязные и греховные картины зародились в этой просветлённой голове из-за его приказа. — Всё же плохого ты обо мне мнения, блаженный… — качает головой Минги. — А с каких пор захватчики не чураются подобных надругательств над теми, кто, по их мнению, живёт слишком правильно? Его слова слишком правдивы, чтобы попытаться их оспорить: даже среди отряда Минги были те, кто таким образом показывал своё господство над завоёванным народом, выбирая для этого не только красивых девушек, но и юношей. Минги такое бесчестие не поощрял, но и строго не наказывал — плевать ему на этих блаженных. Было. По крайней мере до тех пор, пока воображение не подкидывает варианты того, что было бы, попадись послушник кому-то из тех рыцарей. — Вытяни руки вперёд, — раздражённо шипит капитан. Блаженный, не медля ни мгновения, делает как велено, но только в том, как он вытягивает перед собой худые руки, нет ни страха, ни покорства. Отбросив былое волнение, послушник впивается в Минги острым взглядом, будто желая увидеть, допускал ли тот хоть на мгновение мысль, что может совершить нечто подобное с ним. Капитан вызов принимает — смотрит с насмешливым превосходством, потому что знает, что ничего подобного прочесть в его взгляде не выйдет. Не глядя обматывая пояс вокруг тонких запястий, он не разрывает зрительный контакт, бессовестно наслаждаясь безрассудной дерзостью, которую даже страх смерти не может заглушить. — Не все из нас бесчестные животные, желающие удовлетворить свою похоть или жестокость, — произносит он, затягивая крепче узел. — Как и не все из вас — святоши, отвергнувшие врождённую строптивость. Не так ли? Минги улыбается, глядя, как искры сверкают на дне глаз напротив. Он прекрасно знал, что его слова поймут правильно, и теперь в очередной раз убеждается в том, что в человеке перед ним спрятан не свет благодати Светлейшего, а ещё более яркий и неукротимый огонь. Капитан любуется своим открытием, даже не допуская мысли о том, чтобы уничтожить его собственными руками. — Зачем вы связали мне руки? Непримиримость теперь слышна и в голосе послушника. — Чтобы не сбежал. — Пожимает плечами Минги. — Так я теперь ваш пленник? — Есть возражения? Молчание вместо ответа становится ещё одним поводом для улыбки, которую капитан прячет, отходя к алтарю. Бережно завернув сферу в алтарный покров, он прижимает её к себе правой рукой, а левой загребает золотые подсвечники. Можно было бы всучить один блаженному, только вот Минги уверен, что тот непременно огреет его по незащищённому шлемом затылку. Кое-как изловчившись, капитан кивает на дверь: — На выход!

.·:*¨༺ ༻¨*:·.

Когда они выходят из святилища, оказывается, что закат уже истлел. Вместо него на небосводе хозяйствует алое зарево пожара, который ещё не скоро уймется из-за обилия священных для монахов текстов, что по приказу короля должны были быть преданы огню. Нигде больше не слышно криков и стонов — только галдёж и смех. — У вас в погребах вино было? — обращается Минги к идущему чуть впереди послушнику. — Да, — не оборачиваясь отвечает тот. — Пятьдесят бочек было в погребах. Здесь делали ритуальное вино для всего Сияющего Престола. Думаю, вы поняли это по обилию виноградников, окружающих обитель. «‎Окружавших», — подмечает про себя Минги, вспоминая, сколько виноградных лоз было вытоптано его войнами во время наступления. От мыслей о загубленных виноградниках отвлекает громкое пение, раздавшееся откуда-то слева. — Проклятье, — ругается капитан себе под нос. Ему нужно как можно скорее осуществить задуманное и собрать свой отряд прежде, чем поднятое из погребов вино превратит их в неуправляемое агрессивное сборище, за которое он отвечает головой. — Не отходи от меня ни на шаг, если жизнь дорога. И капюшон накинь. Тон, с которым Минги говорит это, заставляет послушника напрячь плечи и поскорее выполнить приказ. — И ноги не тяни, не на прогулке! Они идут дальше, пробираясь через разбитые ограды и колонны. Трупы монахов послушник аккуратно обходит, непременно обращаясь к Светлейшему с просьбой принять убиенных в свои чертоги. Несмотря на спешку, Минги его не торопит — позволяет проводить души собратьев в последний путь, стараясь не думать о столь внезапном всплеске великодушия. Капитан уже успевает поверить в благосклонность счастливого случая, когда видит арку ворот, через которые намеревался незаметно покинуть территорию монастыря, но вера эта растворяется в дребезжании пьяных голосов воинов, вышедших из-за угла. За мгновение до того, как их замечают, Минги успевает заслонить собой спутника. — Хэй, капитан Сон Минги! — громко кричит один из них, подняв кубок с вином. — Выпейте с нами за очередную разорённую обитель! Обычно солдаты никогда не позволяли себе подобных вольностей в обращении к нему, но причину такого поведения Минги угадывает быстро — даже на расстоянии от троицы несёт сильным перегаром, словно пить они начали задолго до штурма. — Позвольте отказаться, господа. — Минги отвергает предложенный кубок. — Во-первых, у меня есть ещё не законченные дела, а во-вторых, вам бы я тоже не советовал перебарщивать с выпивкой, ведь завтра на рассвете мы снова выдвигаемся в путь. — Ах, зря, капитан Сон! — сетует рыцарь, предложивший кубок. — Эти блаженные знают толк в вине, хоть сами и больше трёх капель в рот взять бояться. — Потому что это вино предназначалось для ритуалов во имя Светлейшего, а не для пьянств и гуляний, — вдруг доносится шёпотом из-за спины Минги. Возможно, рыцари язвительность его слов не слышали, но теперь обратили всё своё внимание на постороннего. — А кто это там за вами прячется, капитан? Минги мысленно обращается к покойному настоятелю монастыря, обвиняя в возмутительном своенравии, которое себе позволяет его послушник. Несмотря на все свои возвышенные побуждения, вступать в схватку со своими же солдатами из-за острого на язык блаженного он точно не собирается. Собрав всю выдержку в кулак, капитан отвечает: — Реликвий здесь богатых не нашлось, поэтому решил прихватить себе вот такой трофей. Обернувшись, он одаривает послушника взглядом, намекающим на плачевность его положения, и увидев в глазах того призрачный намёк на вину, снова обращается к сослуживцам: — Я намереваюсь отвести его в лагерь и заставить заняться чисткой моего оружия. Поэтому, господа, давайте не будем отвлекать друг друга от дел. Минги уже поворачиваться, чтобы пропустить вперёд послушника, как, вдруг, один из рыцарей, ведомый любопытством, подходит ближе и срывает небесно-голубой капюшон, открывая лицо блаженного. — Какой трофей капитан себе отхватил, вы поглядите, — тянет тот, хищно улыбаясь. — Давно я не видел столь хорошеньких монахов. — Капитан Сон, — вмешивается один из тех рыцарей, на чьи мерзкие поступки Минги несколько раз закрывал глаза. — А может ну эту чистку оружия, м? Пойдёмте, выпьем вина, а этот ваш трофей нас развлечёт. Его маслянистый от похоти взгляд скользит по лицу послушника, тонкой шее, буквально забирается под складки мантии, заставляя кровь Минги бурлить от возмущения. — Он раб, а не наложник! — Много теряете, капитан Сон… Мерзавец подходит к послушнику и, ухмыляясь тому прямо в лицо, добавляет: — Вы гляньте какой строптивый, таких воспитывать нужно. Ломать. Они, когда ломаются, так громко кричат, что уши закладывает, но разве не за этим мы пришли на эти земли? — Отойди от него! — Даже в столь тихом обращении была слышна вся ярость, которую Минги держать в себе уже не может. Несмотря на явный испуг, рыцарь не двигается с места. — Чего это вы, капитан Сон? Разве нам как братьям по оружию не следует разделить добычу? — Перед тобой не добыча, а мой пленник. А ты, как никто другой знаешь, насколько ревностно я защищаю своих людей. — Отбросив золотые подсвечники куда-то в траву, Минги кладёт руку на рукоять спрятанного в ножны меча. — Так вот, если ты сейчас хотя бы пальцем его коснёшься, то останешься без него, а потом и без руки. А если будешь упрямствовать, то и головы лишу за неповиновение приказам командира. Ты меня понял? Тишина. Кажется, что каждый из присутствующих боится лишний раз вздохнуть и тем самым разозлить капитана ещё сильнее. Виновник конфликта медленно отступает, и хоть лицо его искажено злой гримасой, он не смеет спорить дальше. — Как скажете, капитан… — бормочет он, смотря исподлобья. — А теперь пойди, отыщи в траве два подсвечника и вложи их в руки блаженному. Как только приказ был исполнен, Минги резко подхватывает послушника под руку и тянет за собой к воротам.

.·:*¨༺ ༻¨*:·.

— Ты совсем полоумный? — резко выпаливает Минги, стоит им отойти подальше от монастырских стен. На его вопрос послушник лишь поджимает губы и стыдливо тупит взор. — О таких беспощадных воинах ты молил Светлейшего? — Капитан подходит вплотную и, грубо схватив того за подбородок, заставляет поднять взгляд. — Ты представляешь, что было бы, если бы вместо меня тебя нашёл вон тот рыцарь? В глазах послушника он видит отражение тех же омерзительных сцен, что сотворило его собственное воображение. Но только если взгляд Минги из-за этого становится лишь злее, то тот, что напротив, всё больше наполняется ужасом. — Вот именно поэтому за жизнь нужно цепляться до последнего, — цедит сквозь зубы капитан. — Тем более, если нормально и не жил. Убрав руку от побледневшего лица послушника, Минги разворачивается и быстрым шагом направляется в сторону лагеря. Он не утруждает себя командами, потому что практически сразу слышит торопливые шаги за своей спиной. Конечно, как капитану, Минги не следовало бы радоваться тому, что так мало солдат вернулось в лагерь после захвата монастыря, но сейчас это ему очень на руку. Капитан идёт быстро, но не торопливо, чтобы не привлекать внимание часовых. Послушник следует за ним по пятам, стараясь не издавать лишних звуков. Мантия небесного цвета делает его практически незаметным в сумраке надвигающейся ночи. Пробираясь через хаотично расставленные походные палатки, они слышат оживлённые разговоры о следующей цели похода и тихое хмельное пение. Минги никогда не был участником ни тех, ни других компаний, предпочитая после боя уединяться в палатке, поэтому и теперь его отсутствие ни для кого не стало неожиданной странностью. Скорее, для него самого совсем непривычно идти к стоящей поодаль капитанской палатке не в одиночку. — Живо внутрь, — приказывает он, отодвинув ткань, что загораживала вход. Проскользнув следом, Минги первым делом прячет свёрток со сферой в один из походных сундуков. Удостоверившись, что навесной замок сохранит драгоценность от чужих глаз, он не мешкая бросается к другому и начинает выискивать что-нибудь, во что можно переодеть послушника. Тот так и стоит у входа в палатку, не решаясь проронить ни слова, за что Минги ему несказанно благодарен, ведь сам себе не может объяснить то, что собирается сделать. — Вот, переодевайся. И побыстрее! Найдя наконец более-менее подходящие штаны и рубаху, капитан бросает их послушнику, а сам принимается искать свой старый походный мешок. — Господин… — тихо бормочет тот. — Чего ещё? — раздражённо рявкает Минги, поворачиваясь к нему. Гнев меняется на стыд, стоит ему увидеть, как послушник смиренно вытягивает вперёд связанные руки. Капитан подходит к нему и принимается спешно развязывать тугой узел: можно было бы его разрубить и не возиться, но тогда блаженному нечем будет подпоясать одолженные штаны. Минги чувствует на себе внимательный взгляд, но изо всех сил сдерживается от того, чтобы на него ответить. Стоит расслабленным концам пояска соскользнуть с тонких запястий, он спешит вернуться к своим поискам. За шорохом мешковины и звоном металла он всё равно улавливает шелест скользнувшей на землю мантии. Непрошеные мысли о скрытом за ней худощавом силуэте он гонит грохотом тяжёлых крышек сундуков, в которых пытается разыскать какой-нибудь кинжал или нож. Собрав всё необходимое, Минги наконец разворачивается к послушнику и на мгновение замирает, созерцая нелепость висящих на нём одеяний. Теперь блаженный похож не на одухотворённого служителя Света, а деревенского простачка, и как бы не было жаль утраченного изящества, дарованного мантией, этот образ куда больше подходит замыслу капитана. — Бери подсвечники, и за мной.

.·:*¨༺ ༻¨*:·.

— Куда мы идём? Любопытство послушника всё же даёт о себе знать, когда они покидают пределы лагеря и сворачивают к раскинувшемуся неподалёку лесному массиву. — Навстречу новой жизни, — бросает Минги не оборачиваясь. — Я не понимаю, господин, — не отступает тот. Капитан ускоряет шаг, надеясь оттянуть разговор до момента, когда они подойдут к лесу. Он с облегчением понимает, что чужая пытливость и в этот раз берёт верх, когда слышит ускорившиеся шаги. Минги останавливается у самой опушки и прикрывает глаза — тишина — ни пьяного гомона, ни треска кострища здесь уже не слышно. Даже дым не в силах тягаться со свежестью, которой дышит густой лес. Сделав глубокий вдох, капитан разворачивается к нагнавшему его послушнику. — Держи. — Протягивает ему походный мешок, что всё это время нёс в руках. — Там фляга с водой, хлеб и немного вяленого мяса. На первое время хватит. Послушник непонимающе хмурится, но от предложенного не отказывается — перекладывает тяжёлые подсвечники так, чтобы освободить руку. — Их тоже сюда положи, — наказывает Минги, распахивая мешок. — Продашь при первом удобном случае и денег раздобудешь. — Продам? Я? — лепечет тот. — Да, ты! — кивает Минги. — Продашь и купишь себе портки по размеру хоть. А на оставшиеся пойдешь в трактир и напьёшься там так, что утром очнёшься в объятиях какой-нибудь девки. По выражению на чужом лице, капитан понимает, что смутил своими словами целомудренную душонку. Он бы с радостью посмотрел, как алеет стыд на щеках послушника, но темнота бессовестно крадёт эту возможность. Желая в последний раз насладиться этой безобидной забавой, Минги добавляет: — С учётом того, сколько ты просидел в заточении у Светлейшего, я бы посоветовал ловить момент и наброситься с поцелуями на первую же хорошенькую мордашку, что попадётся на пути. — Что вы такое говорите, господин? На каком пути? Куда мы идём? Из-за растерянности голос послушника звучит звонче. — Я остаюсь здесь и иду учить своих солдат дисциплине, а вот ты… — Минги жестом указывает в чащу леса. — Вот туда. Будешь идти прямо, покуда не выйдешь к дороге. А потом по ней дня три до перевала, а там и через границу в соседнее королевство попадёшь. Там продашь золото, купишь одежду покрасивее и заживёшь как человек. Усёк? Послушник молча таращится на него, выискивая намёк на насмешку или обман, и когда ничего подобного не находит, тихо произносит: — Вы же говорили, что я буду слугой при вашем поместье, а теперь отпускаете? — Больно строптив ты для слуги, — ухмыляется капитан. — Да и силой не отличаешься. Кстати… Минги достаёт из-за пояса небольшой кинжал, спрятанный в ножны. — Не питаю надежд на твоё боевое мастерство, поэтому просто посоветую крепко держать рукоять и бить со всей силы, если других вариантов спастись не будет. А так лучше беги, что есть мочи, завидев опасность. Не дожидаясь, пока блаженный осознает суть сказанного, Минги подходит ближе и закрепляет ножны на тонком поясе, совсем не предназначенном для ношения оружия. — Почему вы милостивы ко мне, господин? — Считай, что такова воля Светлейшего. Даже если бы Минги попытался объяснить мысли, побудившие его на столь безрассудный поступок, то путного из этого ничего не вышло. Слова захватчика, безжалостного убивавшего подданных Сияющего престола, про драгоценность и скоротечность жизни, будут звучать лицемерно, даже несмотря на их правдивость. Чтобы пресечь очередной вопрос, Минги решает схитрить: — Может, он всё это время не слышал твои молитвы лишь потому, что они никак не сходились с его промыслом? Не думал о таком? Нечаянная улыбка трогает губы, когда он видит, насколько доверчиво послушник подхватывает эту мысль и погружается в неё. — Как твоё имя? — вопрос слетает с губ быстрее, чем Минги успевает опомниться. — Юн…Юнхо. Услышав робкий ответ, капитан вспоминает последние слова настоятеля монастыря и понимает, что тот переживал не за реликвии, спрятанные в святилище, а за молящегося там послушника. — Так вот, Юнхо, нянчиться с тобой я больше не намерен… — Минги отступает на пару шагов и закрывает глаза. — Если не хочешь идти поперёк воли Светлейшего, то советую убираться отсюда до тех пор, как я снова открою глаза. В противном случае пеняй на себя. Вместо ответа — молчание, заставляющее невольно напрячь слух. То, что Минги совсем недавно считал тишиной, обрушивается на него шелестом ветра в кронах деревьев, далёкими криками птиц, шорохом, с которым подошва обуви приминает траву. Тихим бряцанием — должно быть, подсвечники бьются о спрятанную в том же мешке флягу — и легким дыханием, которое он неожиданно ощущает слишком близко. «И разве ты не глупец, Сон Минги?» — проносится в голове, когда он понимает, что стоит сейчас с закрытыми глазами перед тем, кому сам вручил кинжал. Он уже хочет распахнуть веки, как вдруг ощущает, как прохладная ладонь ложится ему на глаза, а губы обжигает нежное прикосновение. Оно, похожее своей невесомостью и теплотой на негу полуденного сна, заставляет его застыть подобно статуе. — Не злитесь на меня, господин… — Бархатный шёпот опаляет губы. — Вы сами советовали наброситься с поцелуями на первую хорошенькую мордашку. Я не мог ослушаться того, кто был ко мне столь милостив. Минги чудится, что он даже с закрытыми глазами видит, как на губах послушника играет лукавая улыбка, и он любуется ей без угрызения совести до тех пор, пока она не меркнет в темноте сомкнутых век. Осознав, что всё-таки произошло, капитан резко открывает глаза и оглядывается по сторонам в поисках Юнхо. Далёкий хруст веток даёт понять, что тот уже на пути к новой жизни.

.·:*¨༺ ༻¨*:·.