Последний лот

О том, что случилось, Дик не рассказал никому, кроме Айрис. Сестра позвонила утром на следующий день и сразу же по голосу поняла – что-то не так. Он пытался отнекиваться, а потом плюнул и вывалил все, захлебываясь возмущенными словами. – Ты представляешь! Он еще учил меня жить! Он слышал в трубке дыхание Айрис и ему казалось, что она чувствует то же бешенство, что и он. Ей было четырнадцать, когда умер отец. Совсем девчонка: тонкие косички, упрямый – как у всех Окделлов – подбородок, веснушки на бледном носу. Через пару дней после похорон она вернулась домой с высоко поднятой головой и гордо показала забинтованное запястье. Под повязкой оказалась свежая татуировка, сделанная в подпольном салоне: надгробный камень с датами жизни Эгмонта Окделла. Это было настолько нелепо, что Ричард расхохотался – хотя тогда был уверен, что больше никогда не сможет смеяться. А мама… об этом он предпочитал не вспоминать. С тех пор Айрис отмечала татуировками все, что казалось ей важным: имена подружек, строчки из песен, даже координаты дуба, под которым ее впервые поцеловал Валентин Придд. – Какой он? – спросила сестра. Конечно, после случившегося они, тщательно скрываясь от матери, прочли про Алву все, что смогли найти в сети – от блестящей диссертации по иконографии порталов Шартрского собора до отчетов о многомиллионных сделках с редкостями музейного уровня. Пересмотрели, чуть не скрипя зубами, все записи его публичных выступлений. Айрис даже откопала на каком-то желтом сайте статью о его скандальном романе с актрисой Катариной Ариго: секс в публичных местах, сцены ревности, громкий разрыв. – Трахает, разумеется, кинозвезду, – припечатала тогда Айрис. – Не библиотекаршу. Для Ричарда каждая деталь только питала ненависть, а сестра, кажется, немного восхищалась их кровным врагом. Но одно из доставшихся ему видео Ричард так и не показал Айрис. Запись той самой конференции, которую ему прислал аноним с ником Суза-Муза. На нем их отец – сгорбленный, тяжело опирающийся на палку – выводил на экран изображения картин мастеров поздней вальенской школы, неверную атрибуцию которых подписал собственной рукой. В президиуме, скрестив руки на груди, сидел Алва. Именно он за несколько месяцев до того первым заметил подделки в коллекции президента Республики Сан-Рамиро и добился перепроверки. И, когда сбивчивый доклад закончился и в зале повисла гнетущая тишина, Алва произнес: – Сложно поверить, что такой опытный и уважаемый эксперт, как господин Окделл, мог ошибиться в таком количестве случаев. И не увидеть ни новых подписей, ни дописанных фрагментов. Это дело требует разбирательств. Причем формальных. В суде. Для Ричарда эти слова звучали громче любого обвинительного приговора, и он сделал все от него зависящее, чтобы Айрис их никогда не услышала. Сразу после выступления Эгмонду стало плохо. Его увезли в больницу, где сердце не выдержало. Прошло пять лет, но Алва все еще занимал в воображении осиротевших брата с сестрой слишком много места. Поэтому вопрос Айрис Дик понял правильно: спрашивая «какой он», она имела в виду не внешность или манеры Алвы. Она хотела знать, каким он увидел его сам. – Похож на прожектор. Слепит, мешает видеть что-то еще, и от него хочется отвернуться. Но все равно смотришь. – Образно, в следующий раз давай в стихах, – усмехнулась Айрис и сменила тему. – А у тебя не будет неприятностей из-за драки? – Похоже, Алва никому ничего не сказал, а Эстебан болтать не будет, это не в его интересах. Но скажу честно, видеть, как он задирает свой расквашенный нос, очень забавно. Айрис фыркнула, и на секунду между ними снова возникло чувство, будто они все еще дети и держатся друг за друга против целого мира. На следующий день Ричарду пришло письмо из аукционного дома «Оллария» – плотная бумага с золотым обрезом и настоящей, а не факсимильной подписью. Его приглашали на встречу с владельцем, самим Квентином Дораком.