Последний лот

Они снова были вместе в комнате с высокими потолками и проигрывателем, как в тот вечер, когда слушали Генделя. Но что-то изменилось: пространство стало больше, воздух гуще, а звук живее. Рокэ лежал не на ковре, а на шкуре – густой, черной и мягкой. Он утопал в ней, растворялся, сам становился музыкой – чувственной, щемяще нежной, местами почти жесткой. И Дик тоже уже не был человеком из плоти и крови. Он, как мягкий воск, стекал по креслу, расплывался, двигался к телу, захваченному ритмом. Почти прижимался, но замирал в каком-то миллиметре, не решаясь преодолеть последнюю грань. Тогда Рокэ мучительно медленно поворачивался к нему и говорил что-то на языке, которого Ричард не знал, – жаркое, страстное. И расстояние между ними растворялось. Дик тянулся к губам. Они были совсем рядом, но дотянуться было невозможно. Бесконечное мгновение все длилось – больное и завораживающее одновременно. Дик проснулся резко, будто вынырнул из ледяной речки, в которую прыгал в детстве с тарзанки. Но холодно не было. Кожа горела, дыхание сбивалось, а влажные волосы липли ко лбу. Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь – к оглушительным ударам сердца, к тишине спальни, к музыке, которая продолжала звучать внутри. Ричард зажмурился, надеясь, что хотя бы картинки исчезнут. Но ему, конечно, не повезло, и они вспыхнули снова: острый птичий профиль, яркие тонкие губы. Пришлось уткнуться лицом в подушку, чтобы не выругаться вслух. Было жарко, стыдно и страшно. Мне это просто приснилось – попытался он уговорить себя, выровнять дыхание, унять дрожь, принесенную из сна. Но тело не слушалось. Он добрался до ванной, плеснул в лицо холодной водой. Из зеркала на него смотрел взъерошенный, совершенно ошарашенный юнец. – Я почти поцеловал Рокэ Алву, – прошептал он отражению. Зазеркальный Ричард только еще сильнее расширил глаза. Если бы у Дика оставались силы, он, наверное, даже посмеялся бы над своим растерянным двойником. После такого утра единственное, о чем мечтал Ричард, – это никогда больше не появляться на boulevard de Beauséjour, но выбора не было: Алва ждал ответов по Терборху. А Дику самому хотелось понять, какую игру затеял босс. Вот только как смотреть тому в глаза, было решительно непонятно. В метро он пытался читать, но строчки расплывались. Тогда он просто стал пялиться на соседей по вагону и даже поймал игривую улыбку юной парижской сирены, которая оценила его взглядом с ног до головы и, кажется, осталась довольна. При других обстоятельствах Ричард, наверное, ответил бы на этот невинный флирт, но сейчас его словно током ударило. Его собственный эротический опыт, как ни прискорбно, ограничивался полупьяной возней на заднем сиденье машины в старших классах и робким сексом с Селиной Арамоной уже в университете. Она не была девственницей, но и опыта у нее, похоже, было не намного больше, чем у самого Ричарда. Все прошло как-то скомкано и скорее грустно, чем страстно. Селина потом сама решила не продолжать. Взяла его за руку – по-сестрински, без обиды – и сказала, что он очень милый, но у них ничего не выйдет. Ричард откинулся на стенку вагона, прикрыв глаза, и тут же пожалел об этом: из темноты выплыло даже не лицо, а движение – медленный поворот головы. Ричард резко выдохнул, как будто это могло прогнать непрошеную картинку. Девушка напротив все еще смотрела, и раньше такое внимание польстило бы Ричарду, но сейчас ему стало неловко оттого, что тело отзывалось не на ее русалочьи раскосые глаза. Он мог сколько угодно твердить, что это всего лишь глупый сон, игра воображения, что они с Рокэ просто слишком много времени проводят вместе. Но все это было откровенным враньем. Нажимая бронзовую кнопку дверного звонка, Дик был уже на последнем издыхании: Что он должен говорить? Как смотреть? Дьявол! Что чувствовать? Дверь открыла женщина такой помрачительной красоты, что у Ричарда перехватило дыхание. Высокая, с прямой спиной, с тяжелыми темными волосами и в черном платье с запахом, которое подчеркивало ее зрелую фигуру. «Вот с кем он спит. А вовсе не с…» – додумывать эту мысль Ричард себе запретил. – Здравствуйте, меня зовут Кончита. – Она говорила чисто, но слова звучали мягко и округло. Такой же южный отзвук иногда проскальзывал и у Алвы, выдавая его каталонские корни. – Рокэ нет, но он предупредил, что вы придете. Ричард же? Дик кивнул, сглотнув. – Заходите, я напою вас кофе. Она провела Ричарда в гостиную, попыталась усадить в памятное кресло, но он испуганно дернулся и выбрал чуть более безопасный диван. Женщина удалилась, неслышно ступая, и вскоре вернулась с кофе и блюдцем, на котором лежали круглые, как орехи, золотистые пирожки. От них пахло миндалем и хвоей. – Попробуйте, это панельеты*, – сказала Кончита, проследив его взгляд. Ричард не смог впихнуть в себя завтрак, ограничившись огромной чашкой капучино, поэтому сейчас с удовольствием отправил в рот один кругляшок – его марципановая сладость успокаивала, – а за ним и второй. Кончита смотрела на него с легкой улыбкой и чуть наклонив голову. – Вы точно такой, как он описал: юный, сумрачный... в нелепой футболке. Он усмехнулся, не зная, что сказать. Самое обидное, что футболка с надписью «Под булыжниками пляж»*, которую он бездумно натянул с утра, и правда была совершенно дурацкой. Еще раз улыбнувшись, женщина добавила: – Роке просил оставить документы, которые вы принесли, на столе. Доедайте. Если захотите добавки – найдете меня на кухне. Я должна догладить рубашки. – Вы его домработница! – облегченно выпалил Дик. – Я предпочитаю называть себя помощницей по хозяйству, – с притворной строгостью произнесла Кончита и вышла, оставив Ричарда наедине с его разбегающимися во все стороны мыслями. смотрим и слушаем: https://t.me/c/3247537391/10 * Панельеты - классический каталонский дессерт из миндаля и кедровых орехов. * Футболка с надписью Sous les pavés, la plage («Под булыжниками — пляж») отсылает к парижским событиям мая 1968 года. Это лозунг студентов, вышедших против буржуазного порядка. Но на дворе середина 2000-х, прошло почти сорок лет. И если когда-то это был боевой клич, в 2005-м он выглядит как позерство и цитата из прошлого, особенно если его носит не убеждённый левый интеллектуал, а растерянный студент.