Желание

Who's gonna be there when

Everything is tumbling down?

Who's gonna be there when

You fall to keep you off of the ground?

I'll be your shelter

They'll never get ya

So stay with me and

I'll be your protector

– В смысле ты улетаешь в Париж?! – Чонин так громко это выкрикнул, что сам чуть не подавился воздухом. – Тишина в кабинете! – рявкнул преподаватель, и все в кабинете вздрогнули. Чонин нырнул обратно в стул, делая вид, что его вообще не существует. – Ещё и с Хёнджином?! – прошипел он уже тише, наклоняясь к соседу. – Я думал, ты его терпеть не можешь. Феликс лениво откинулся на спинку стула, словно речь шла не о побеге в другую страну. – Считай, что он всё-таки уломал меня на свидание. Чонин открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. – Ахренеть, Ли Феликс. Просто ахренеть. Спасибо, что хоть предупредил, Ромео, блин. Феликс тихо усмехнулся. – Скорее Джульетта, – подмигнул он. Чонин уставился на него, прищурившись, словно пытаясь понять, шутит ли тот или на полном серьёзе. Он поймал себя на том, что впервые за долгое время видит Феликса таким — без хмурых бровей, без злого оскала, без этого вечного напряжения в плечах. Сейчас он выглядел… почти мечтательным. Будто где-то внутри у него, среди всех бурь и обид, наконец-то вспыхнул лучик света. – Не забудь привезти мне сувенирчик, – улыбнулся Чонин, лениво откинувшись на спинку стула. – Обязательно, – кивнул Феликс, и на секунду его взгляд потеплел. – Но серьёзно, чувак, я думал, у тебя непереносимость Хёнджина. Редкий вид аллергии. Феликс неловко усмехнулся, почесал затылок и, кажется, пытался скрыть улыбку. – Ну… он не такой засранец, как я думал. Всё ещё засранец, – он пожал плечами, – но не настолько. – М-да, влюблённый волк уже не воин. В остальном пары тянулись спокойно, даже скучно. Всё будто выцвело: преподаватели бубнили что-то однообразное, за окнами моросил дождь, а мысли Чонина всё чаще уплывали куда-то далеко. Он ловил себя на одном и том же: скоро вернутся родители. И тогда всё снова начнётся — бесконечные придирки, холодные взгляды, ожидание идеального сына, которого в нём никогда не было. Иногда ему хотелось просто исчезнуть. Сбежать куда угодно, хоть на край света, и знать, что никто не станет искать. Эта мысль застревала в голове и звенела до самого вечера — пока не приходил Сынмин. Когда его тёплые руки обнимали, всё внутри Чонина стихало. Мир переставал быть шумным и колючим. И хотя он знал, что утро снова всё разрушит, в эти ночи он позволял себе верить, что всё ещё может быть хорошо. – Ты знал, что Феликс и Хёнджин вместе улетают в Париж? Голос Чонина прозвучал приглушённо — он всё ещё лежал, устроившись в кольце рук Сынмина. Тот коротко кивнул, не открывая глаз. – И ничего мне не сказал! – возмутился Чонин, приподнявшись на локте. – Я сам только сегодня узнал. И то случайно. Не ругайся, – Сынмин мягко усмехнулся и притянул его обратно, чтобы поцеловать в лоб. Молчание между ними растянулось. Чонин глубоко вздохнул, уткнувшись носом в его плечо. – Я тоже хочу уйти, Сынмин, – выдохнул он почти шёпотом. – Куда? – спросил тот сразу, без раздумий. В его голосе звучала готовность — будто он действительно был готов увести его хоть на край света. – Не знаю... просто далеко. Подальше от всего этого, – признался Чонин, глядя куда-то в темноту за окном. Сынмин провёл пальцами по его волосам, медленно, успокаивающе. – Тогда скажи, когда будешь готов. Я пойду с тобой. – Хорошо. – От чего ты хочешь сбежать? – От родителей, в первую очередь, – после долгого молчания наконец произнёс Чонин. Сынмин вздрогнул, будто не сразу поверил, что тот ответил. Он уже думал, что Чонин уснул, но слова заставили его напрячься. – Что они тебе делают? – тихо спросил он. Чонин медленно сел на кровати, уставившись в пол. – Только пообещай, что не станешь с ними разбираться. И что не будешь злиться на меня… или смотреть с жалостью. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Просто плыть одному уже сил у Чонина нет. – Я очень сильно постараюсь, – ответил Сынмин после короткой паузы. – Не особо верю, – усмехнулся Чонин, но в голосе звенела усталость, не ирония. Он сглотнул и отвернулся, будто решив, что пути назад уже нет. Медленно стянул пижамную кофту, обнажая спину. На коже виднелись зажившие, но глубокие следы — бледные полосы, пересекающиеся под разными углами. Сынмин не сразу смог выдохнуть. Он сидел всё ещё позади. Слова, казалось, застряли где-то между горлом и сердцем. Шрамы говорили сами за себя. Чонин боялся обернуться. В груди жгло от стыда — за слабость, за страх, за то, что позволил себе быть увиденным таким. Слишком долго он жил в панцире. Горячие губы коснулись его плеча — осторожно, будто спрашивая разрешения. Дыхание перехватило. Ещё один поцелуй — в позвонок. Потом — в правую лопатку. Ещё один, и ещё, и ещё… каждый будто смывал с него по кусочку боли. Сынмин мягко притянул его ближе, прижал спиной к своей груди. Его ладони скользнули по бокам Чонина, удерживая бережно, почти священно. Поцелуи добрались до шеи, потом — до щеки. – Ты разрешишь мне помочь? Горячий шёпот коснулся его уха, за ним — тёплый поцелуй в висок. Чонин прикрыл глаза. Его плечи опустились, будто с них сняли тяжесть. Он обмяк в крепких, надёжных руках и едва заметно кивнул. В этот миг ему показалось, что впервые за долгое время он дышит свободно. – Почему ты не сказал мне раньше? – голос Сынмина звучал спокойно, но в нём чувствовалась боль. – Ну, это не то, чем можно гордиться, – выдохнул Чонин, избегая взгляда. Сынмин немного помолчал, словно подбирая слова. – Гордиться? Может, и нет. Но стыдиться — тоже не должен. – Должно быть ты прав *** Тем временем в лесном домике воздух звенел от напряжения — будто само здание едва держалось под напором ярости и недоверия. Новый союз двух кланов оборотней был заключён. Крис и Джисон пришли к перемирию, но миром там и не пахло. Это было скорее временное перемирие перед бурей. Джисон метался по комнате, словно хищник в клетке. В глазах плескалось что-то опасное, дикое, почти безумное — он был готов развязать третью мировую, если это потребуется, чтобы защитить Минхо. Если потребуется — он разорвёт в клочья весь клан Криса. Он не позволил бы судьбе отнять у него того, кто стал смыслом его существования. Крис стоял у окна, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Его звериное терпение трещало, как стекло под сапогом. Джисон унижал его перед собственной стаей, лишал власти, выставлял слабаком — и каждый раз, когда Джисон открывал рот, Крису хотелось вцепиться ему в глотку. Но он сдерживался. Ради порядка. Ради мира. Запах гнева, пота и адреналина пропитал воздух. Волки снаружи напряглись, ощущая, что их вожак вот-вот сорвётся. *** – Всё ещё не верится, что мы летим в Париж! Феликс буквально светился от счастья. Его глаза сияли так, будто впереди его ждала не просто поездка, а самое настоящее приключение. Вещей у него было немного — один рюкзак, набитый спешно и без особой логики, как у человека, который просто хотел уехать. Хёнджин наблюдал за ним, не отрывая взгляда. Ему редко доводилось видеть Феликса таким живым — без тени усталости, без тяжести на лице. Только смех и детская взволнованность. И от этого у него внутри что-то болезненно сжималось. – Твои родители тебя не потеряют? – спросил он, стараясь скрыть мягкую улыбку. – Я сказал, что мы с группой летим на экскурсию, – Феликс усмехнулся, пожав плечами. – Так что... я почти и не врал. – Они не против? Хёнджин опустился на стул в зале ожидания. Феликс обернулся к нему, качнул головой. – Против ли экскурсии? Нет. Против ли вампиров? Да. Он усмехнулся, но в этой усмешке мелькнула грусть. И Хёнджин, хоть и молчал, прекрасно понял, что эта поездка — не просто прогулка. Это бегство. От кланов, от страха, от границ, которые слишком давили на обоих. – Странно осознавать, что союза больше нет... – пробормотал Хёнджин, глядя на свои ладони. Взгляд блуждал по тонким линиям, будто там, между прожилками, можно было прочитать ответ, где они все ошиблись. – Может, если мы найдём виновных, всё удастся вернуть, – неуверенно сказал Феликс, покручивая в пальцах брелок. – Хотя... кто знает, что теперь можно вернуть. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Несколько секунд они молчали. Вокруг звучали чужие голоса, объявления об отлётах, запах кофе, — всё это было слишком обыденно для такого разговора. Феликс снова тихо шмыгнул носом, глядя на поток людей. И вдруг — тихий, сдавленный голос: – Я люблю тебя, Феликс... Феликс замер. Брелок выпал из пальцев, качнувшись на ремешке. Он медленно повернул голову. Хёнджин смотрел прямо в глаза — без пафоса, без ожидания. Просто правда, сказанная вслух, наконец-то. Но в глазах Феликса мелькнула растерянность. Словно кто-то внезапно сорвал с него броню, и под ней оказалась не готовность, а страх. Он отвёл взгляд. – Хёнджин... – выдохнул он, но слов не нашлось. Хёнджин чуть заметно улыбнулся уголками губ и опустил глаза в пол. Воздух между ними стал плотным, как перед дождём. – Я люблю тебя, Феликс, – упрямо повторил Хёнджин, на этот раз твёрдо, будто ставя точку. – И я буду защищать тебя, пока всё не наладится. Слова прозвучали почти как клятва. Не просьба, не признание — обещание, данное посреди разрушающегося мира. Феликс поднял на него глаза. На миг в них промелькнуло что-то — боль, удивление, может, даже нежность. Но тут же он спрятался за привычной усмешкой. – Ты слишком благородный для вампира, – тихо сказал он, стараясь отвести взгляд. – А ты слишком упрямый для оборотня, – мягко ответил Хёнджин. Между ними снова повисло молчание, но теперь оно не было пустым. В этом молчании дышала тревога, предвкушение, и что-то ещё — как будто где-то там, за облаками, Париж уже знал, что скоро станет свидетелем чего-то большего, чем просто полёт.