Желание

So wake up and stay with me

Cause I'm starting to think

That I never actually had you

You're not in the dark

Far from the light

And I need to know now

Are you with me?

В Париже воздух был совсем другим — лёгким, терпким, пропитанным кофе и дождём. Они прилетели к полудню, и Феликс едва удерживался, чтобы не подпрыгивать от восторга прямо в аэропорту. Холодный ветер щипал щёки, но даже он казался приятным — как часть картины, в которой наконец ожили мечты. Хёнджин молча смотрел на Феликса, чувствуя, как в груди расправляются крылья. После всего, что они пережили, видеть рядом такую искреннюю радость было почти исцеляюще. — Красота! Просто невероятно! — восторженно выкрикнул Феликс, замирая перед каждым видом. Особенно, когда вдали показалась Эйфелева башня — стройная, блестящая, словно сама Париж улыбался им. Башню было видно почти отовсюду, и Феликс каждый раз радостно восклицал, будто видел её впервые. Хёнджин же не мог сдержать улыбку — наблюдать за этой детской, чистой радостью было куда ценнее любых достопримечательностей. Хёнджин купил Феликсу булочку и кофе — наблюдать, как тот жадно уплетает круассан, было почти так же приятно, как есть самому. Он и сам был голоден, но его телу требовалось совсем другое — заменители крови. А ближайшая точка, где можно было их достать, находилась дома. От одной только этой мысли Хёнджин ощутил, как что-то мягко сжалось внутри груди. Дом. Он увидит родителей. Маму. Папу. Младшего брата. Их голоса, запах старого дерева и роз в саду — всё всплыло в памяти, будто он и не покидал их вовсе. Но сейчас перед ним был Феликс — с крошками на губах и счастьем в глазах. Такой живой, солнечный, настоящий. Хёнджин не хотел нарушать это мгновение. — Давай сделаем фото, — вдруг предложил Феликс, придвигаясь ближе, чем обычно. Щёлк. На снимке — Феликс с широчайшей улыбкой, а рядом Хёнджин, слегка растерянный и смущённый, с теплом в глазах, которое он не успел спрятать. – Забыл предупредить, – заговорил Хёнджин, перекатывая чемодан по гравиевой дорожке. – Родители мои немного... своеобразные. Драматичные. Со странным чувством юмора. – Думаю, я справлюсь, – устало, но с доброй улыбкой ответил Феликс. Они гуляли до самого вечера, и усталость чувствовалась в каждом его шаге. Хёнджин постучал по массивной деревянной двери. Гулкий звук прокатился по двору, и спустя мгновение замок щёлкнул. Дверь медленно распахнулась. – Mon chéri est rentré ! (Мой милый вернулся!) – раздалось сверху, по-французски, звонко и эмоционально. – Je reconnaîtrais ces pas et ce cœur entre mille ! (Я узнаю эти шаги и это сердце из тысячи!) Голос звучал так, будто его владелица стояла не в доме, а на сцене театра, под светом софитов. И когда она появилась на лестнице, в длинном черном шелковом халате, с утончённым жестом руки и лёгкой улыбкой, казалось, будто всё вокруг замерло, подыгрывая её выходу. – Мама… – едва выдохнул Хёнджин. Его глаза мгновенно заблестели. – Oh, viens là, mon ange, je t’attendais ! (О, иди же сюда, мой ангел, я так ждала тебя!) Он отпустил ручку чемодана и бросился к ней по лестнице. Она распахнула объятия, и он, как ребёнок, прижался к ней, чувствуя знакомый аромат жасмина и вина, смешанный с чем-то ностальгическим — запахом дома. Мать целовала сына в макушку, её пальцы скользили по его спине в успокаивающем ритме, будто убаюкивали его сердце. Хёнджин, спрятав лицо у неё на плече, вдруг стал почти невесомым — в её объятиях он больше не казался взрослым мужчиной. В нём словно проснулся тот самый мальчик, который когда-то бегал босиком по этим ступеням и прятался за её платье от грозных гостей. Феликс, стоявший чуть поодаль, наблюдал с тёплой улыбкой. Впервые он видел Хёнджина таким — без маски спокойствия, без этой хищной сдержанности. Сейчас перед ним был просто сын, обретший дом. Мать наконец заметила Феликса. На мгновение она прищурилась, оценивая его с головы до ног, а потом театрально всплеснула руками: — Mon dieu! (Боже мой!) – воскликнула она с таким жаром, будто увидела редчайшее произведение искусства. – Qui est ce petit ange? (Кто этот маленький ангел?) Хёнджин смущённо кашлянул, вытирая глаза и пытаясь вернуть себе серьёзный вид. – Мама, это Феликс. Мой друг. Мы вместе учимся. — Ami? (Друг?) – женщина подняла брови и протянула это слово с лёгким сомнением, будто оно не передавало всей сути происходящего. – Tu es sûr, mon cœur? (Ты уверен, моё сердце?) Феликс, не зная, как реагировать, вежливо поклонился и улыбнулся. – Очень приятно познакомиться, мадам. — Ah, quel accent charmant! (Какой очаровательный акцент!) – восторженно произнесла она и, не удержавшись, поцеловала Феликса в обе щёки. – Bienvenue à la maison, mon petit. (Добро пожаловать домой, мой маленький.) Феликс окончательно смутился, а Хёнджин только тяжело вздохнул, понимая, что мать, похоже, уже влюбилась в его гостя. Феликс моргнул, но быстро собрался. Его щёки всё ещё пылали от поцелуев, но он вежливо — и немного неловко — улыбнулся, стараясь произнести слова правильно: — Merci beaucoup, madame. Je suis très heureux d’être ici. (Большое спасибо, мадам. Я очень рад быть здесь.) Мать Хёнджина театрально прижала руки к сердцу. — Oh, quel garçon poli et charmant! (О, какой вежливый и очаровательный мальчик!) – она с таким восторгом взглянула на Хёнджина, будто обвиняла его в том, что он прятал Феликса от мира. – Tu ne m’as jamais dit qu’il était aussi mignon! (Ты никогда не говорил, что он такой милый!) Хёнджин закатил глаза и тихо пробормотал: – И вот оно начинается… Феликс, не удержавшись, прыснул от смеха, прикрывая рот рукой. Мать довольно кивнула — смех ей явно пришёлся по душе. – Ты что, совсем не ешь? – спохватилась мать, пристально оглядывая бледного сына. – Почему ты не питаешься как положено? – Не успел, – спокойно ответил Хёнджин, опуская взгляд. – Где папа и брат? – Скоро вернутся. Твой отец, как всегда, на работе, – вздохнула женщина, поправляя прядь длинных чёрных волос. – А брат... всё время тренируется. То стреляет, то ножи метает. Всё пытается быть похожим на тебя. Кстати, у него неплохо выходит. Они расположились в просторной гостиной, где каждая деталь будто дышала старинной роскошью. Потолки с лепниной, картины в позолоченных рамах, массивные шторы цвета бордо — всё здесь напоминало о былых временах величия вампирского рода. Женщина с материнской дотошностью накрывала на стол: фарфоровая посуда, серебряные приборы, бокалы из тёмного стекла, в которых играло густое рубиновое вино — или то, что казалось вином. Феликс неуверенно оглядывался, стараясь не задеть ничего ценного, пока помогал расставлять тарелки. Он чувствовал себя гостем в музее — слишком благородно, слишком идеально, будто любое неосторожное движение разрушит атмосферу. Хёнджин ловко подхватывал блюда из её рук, подставляя поднос, словно снова стал маленьким мальчиком, который помогает маме на семейном празднике. – Toujours aussi serviable, mon fils, – с нежностью произнесла она, проводя ладонью по его плечу. (Всё такой же заботливый, мой сын.) Феликс улыбнулся, переводя дыхание после десятой тарелки. – Et moi, madame, je fais de mon mieux, – ответил он, стараясь не запинаться. (А я, мадам, стараюсь изо всех сил.) Она рассмеялась мягко, с теплом, которое не ожидаешь от вампирши. – Charmant et poli. Tu choisis bien tes amis, Hyeonjin. (Очарователен и вежлив. Ты хорошо выбираешь друзей, Хёнджин.) Хёнджин бросил на неё взгляд, в котором смешались любовь и лёгкое смущение. За столом царила странная, почти домашняя тишина, нарушаемая лишь звоном приборов и мягким потрескиванием камина. Феликс жевал булочку с маслом, стараясь не смотреть лишний раз в сторону хозяйки дома — зрелище было... своеобразным. Мать Хёнджина неторопливо нарезала кусок сырого мяса — сочного, почти алого, — и с видимым удовольствием подносила его к губам. Кровь тонкой струйкой стекала по её пальцам, и она лениво слизнула её, будто это было самое естественное занятие в мире. – Le sang de lapin est le meilleur, – мечтательно произнесла она, сжимая бокал, в котором тёмная жидкость густо переливалась на свету. (Кровь зайца — самая вкусная.) – Plus douce, plus légère... mais rien ne vaut celle d’un humain. (Более сладкая, мягкая... но с человеческой не сравнится ничто.) Феликс чуть не поперхнулся своим кофе, а Хёнджин закатил глаза, морщась. – Мама, пожалуйста... мы же за столом. Она улыбнулась, как будто услышала не замечание, а комплимент. – Что? Разве нельзя обсудить кулинарию? – произнесла она с лёгкой насмешкой, откусывая очередной кусок. – Если под кулинарией ты имеешь в виду каннибализм, то нет, нельзя, – буркнул Хёнджин, отводя взгляд. – Что, mon fils? (Мой сын) – кокетливо вскинула она бровь. – Не делай это лицо, ты весь в отца, когда злишься. Феликс тихо хихикнул, но тут же прикрыл рот рукой, когда женщина повернула к нему голову. – Et toi, mon cher? – она чуть прищурилась. (А ты, дорогой мой?) – Euh... je préfère le café, – быстро ответил Феликс, неловко улыбаясь. (Эээ... я предпочитаю кофе.) Женщина рассмеялась звонко и мелодично, так, что по коже пробежали мурашки. – Charmant. (Очарователен.) Хёнджин потёр переносицу, вздохнув. – Мама, не флиртуй с моим другом. – Я просто восхищаюсь твоим вкусом, – с совершенно невинным видом произнесла она, отпивая из бокала. Феликс поймал взгляд Хёнджина и тихо прошептал, чтобы не слышала мать: – Мне кажется, она либо обожает тебя, либо вот-вот меня съест. – Поверь, она может и то, и другое, – шепнул в ответ Хёнджин, и на его лице мелькнула усталая, но тёплая улыбка. Она откинулась на спинку кресла, обводя обоих взглядом — задумчивым, изучающим, но слишком внимательным, чтобы быть просто материнским. Бокал с остатками густой красной жидкости покачивался в её пальцах. – Так… вы с Феликсом давно знакомы? – мягко спросила она, и от её тона по спине Хёнджина пробежал знакомый холодок. – Достаточно, – коротко ответил он, не поднимая взгляда от тарелки. – Dеpuis longtemps (с давних пор), – вставил Феликс, улыбнувшись, хотя улыбка вышла нервной. – С первого курса. – Ах, с первого курса, – протянула женщина, будто пробуя слова на вкус. – И всё это время вы… так близки? Хёнджин медленно поднял глаза, встретив её взгляд. – Что ты хочешь этим сказать? Она не ответила сразу — лишь чуть приподняла уголок губ. – Ничего, дорогой. Просто наблюдение. Ты стал мягче рядом с ним. В твоих движениях больше тепла. Даже взгляд другой. Феликс порозовел, пытаясь спрятаться за чашкой. – Это, наверное, просто совпадение, – пробормотал он. – Совпадение? – женщина чуть склонила голову. – Non, mon chéri (нет, мой дорогой). Такие вещи не совпадают. Такие вещи… чувствуются. Хёнджин резко отставил вилку. – Мам, хватит. – Что? Я просто рада, что мой сын наконец кого-то впустил в свою жизнь. – Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни грамма простоты. – Даже если этот кто-то пахнет солнцем, собачатиной и страхом одновременно. Феликс непроизвольно замер. – Простите?.. – Мама! – голос Хёнджина стал резче. – Не начинай. Она вздохнула, театрально, но не злорадно. – Ладно-ладно. Просто… не теряй голову, мой мальчик. Любовь — вещь дорогая. Иногда — слишком дорогая. Повисла тишина. Феликс не решался дышать громко. Хёнджин молча сжал руку под столом в кулак. – Любовь — это toujours (всегда) опасно, особенно для таких, как мы. Но если уж чувствуешь её… держись обеими руками, mon cher (мой дорогой). И не отпускай. Даже если весь мир против. – Она подняла бокал с кровью – За то, чтобы любовь не делала нас идиотами, а если уж делает — то хотя бы красивыми идиотами. Santé! (Здоровья!/Ура!) *** Сынмин нашёл и снял у знакомого квартиру сразу же, пока Чонин спал безмятежным сном. Теперь он не собирался оставлять любимого без присмотра — даже если тому взбредёт в голову отбиваться. После завтрака они отправились осматривать квартиру. – Ну как, нравится? Или поискать что-то другое? – спросил Сынмин, слегка волнуясь. – Я подумал, тебе будет удобнее жить ближе к университету. Чонин медленно проходил по комнатам. Светлые стены, чистые окна, лёгкий запах пыли — казалось, здесь никто ещё не жил. Было спокойно, почти по-домашнему. – Мне нравится, – сказал он наконец. – Мы теперь будем жить вдвоём? – Он осторожно взял Сынмина за руку. В его голосе звучала робкая надежда. – Я… – Сынмин чуть сжал тёплые пальцы. Изначально он планировал, что Чонин будет здесь один, а сам станет навещать его время от времени. Но с учётом последних изменений в его жизни, нападений на оборотней — мысль о том, чтобы оставить Чонина одного, вызывала у него тревогу. Пусть Чонин и не замешан ни в чём. – Если только ты сам этого хочешь, – произнёс он тихо, наклоняясь и касаясь губами вены на запястье Чонина. Там, где кожа тонкая и теплая, где чувствуется биение сердца. Тёплая кровь пульсировала под кожей, маня и сводя с ума. – Хотя ты ведь любишь быть самостоятельным и немного вредным. – Это же не помешает? – прищурился Чонин, с лёгкой улыбкой наблюдая за ним. – Конечно нет, любовь моя, – шепнул Сынмин и поцеловал его в шею, чуть прикусив. Чонин тихо засмеялся — по телу пробежали мурашки. – Я просто холод терпеть не могу, вот и вредный, – пробормотал он, спрятавшись носом в плечо Сынмина, чуть вжимаясь сильнее. – Конечно, – мягко согласился тот и поцеловал его в лоб, затем в губы. Голод, который он сдерживал уже несколько дней, стал почти невыносим. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от голода, но ещё сильнее — от нежности. Быть рядом с ним становилось всё труднее – Мне нужно ненадолго отлучиться, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Побудешь здесь один? – Тренировка? – Чонин немного помедлил, но всё же кивнул. В его взгляде промелькнула лёгкая грусть – Хорошо. – Я люблю тебя, – прошептал Сынмин, ладонями бережно обрамляя лицо Чонина, словно боялся отпустить хоть на миг. – Возвращайся скорее, – ответил тот, улыбаясь сквозь лёгкую грусть. Сынмин тихо закрыл за собой дверь, спускаясь по лестнице, и уже на улице вдруг услышал знакомый голос. Он поднял голову — Чонин стоял у открытого окна пятого этажа, растрепанный, босой, и посылал ему воздушные поцелуи. – Я тоже люблю тебя! Слышишь?! – крикнул он, смеясь и почти сияя от счастья. Сынмин остановился посреди дороги, глядя вверх. Его губы расплылись в ответной улыбке — тёплой, живой, той, что могла бы растопить даже самый холодный утренний воздух. Чонин провожал Сынмина взглядом, пока тот не скрылся из виду. Ещё мгновение — и он медленно закрыл окно, оставив за стеклом холодный воздух и отголоски его шагов. В груди всё смешалось: счастье, грусть, тревога. Они метались внутри, сталкивались, перекатывались, будто волны, не дающие вздохнуть. Он не понимал, что с ним происходит. То хотелось смеяться, то — закричать. Горло пересохло, сердце билось слишком быстро, словно тело не успевало за чувствами. Мир будто закружился — и в следующий миг он опустился на колени. Слёзы сами прорвались, горячие, беспорядочные. Он закрывал лицо руками, но сдержать их не мог. Всё, что копилось, вырвалось наружу — любовь, страх, нежность, тоска. Казалось, каждая капля говорила за него то, чего он не решался сказать вслух. Он не знал, сколько просидел так — минуты или часы. Слёзы высохли, а внутри осталась лишь тишина, вязкая и странно мягкая. Воздух в комнате был неподвижен, только занавески слегка шевелились от сквозняка. Чонин поднял взгляд — на стекле отражался он сам, с красными глазами и запутавшимися волосами. Он едва узнал себя. В этом лице не было ни маски, ни привычного упрямства. Только усталый мальчишка. Он тяжело выдохнул и встал, чувствуя, как подрагивают ноги. В груди всё ещё гудело — эхо прошедшего шторма. Он подошёл к кровати, где лежали вещи, на которых остался запах Сынмина — терпкий, немного пряный, как тёплая кожа после дождя. Чонин опустился на постель и зарылся в вещи Сынмина и закрыл глаза. – Вернись скорее… пожалуйста, – прошептал он, почти беззвучно. Комната ответила тишиной. Чонин снова заплакал. Сначала тихо, почти беззвучно, потом всё сильнее, пока слёзы не начали впитываться в подушку. Его пугало собственное состояние — то, как быстро он рушится, стоит Сынмину уйти. Будто из груди вырвали что-то важное, без чего нельзя дышать. Он прижал ладонь к груди — сердце колотилось неравномерно, больно, как у испуганного зверя. – Что со мной… – выдохнул он, шепча в пустоту. Он чувствовал, как будто застрял между паникой и тоской, не в силах выбраться. Всё казалось слишком громким — тиканье часов, дыхание, даже стук капель из крана. Мир будто давил на него, требуя внимания, когда он просто хотел исчезнуть на минуту, закрыться, не чувствовать. Сон накрыл его внезапно — тяжёлый, вязкий, как туман. Он стоял посреди заснеженного леса. Холод пробирал до костей, но дыхание не превращалось в пар. Всё вокруг было нереально тихо — только снег под ногами издавал приглушённый скрип. И вдруг — между стволов показалось нечто. Огромный силуэт. Белый волк. Его шерсть сияла в темноте, как лунный свет на свежем снегу. Он не рычал, не двигался — просто смотрел. Глаза… золотые, тёплые и пугающе живые. Над его головой сверкали звёзды. А прямо над ними — три яркие точки, сложенные в знакомый узор. Кассиопея. В груди защемило. Волк поднял морду вверх, и в тот же миг небо будто вспыхнуло — луна, солнце и звёзды сошлись в одну линию, ослепив его светом. Он резко распахнул глаза. Комната. Воздух дрожал от тишины. На часах — всего час с момента, как Сынмин ушёл. А ощущение… будто прошла вечность. Чонин долго лежал, прислушиваясь к собственному дыханию. Потом встал. Ему вдруг захотелось увидеть звёзды. Просто убедиться, что они настоящие, что не только во сне. Он надел одежду Сынмина — мягкий свитер и куртку. Ткань пахла им. Этот запах словно обнимал, возвращал к жизни. Чонин вышел из комнаты, щёлкнув замком. На ключе покачивался брелок — летучая мышь с расправленными крыльями. Он усмехнулся, сунул ключ в карман и поспешил к автобусной остановке. Через два часа он сошёл на нужной остановке. Солнце уже садилось, окрашивая небо в медные и сиреневые оттенки. Воздух был прохладным, пахло пылью и листвой. Чонин медленно двинулся вперёд, чувствуя, как с каждым шагом его мысли становятся яснее. Наконец перед ним появилось знакомое здание — кафе, где когда-то он впервые смотрел в телескоп и видел звёзды. Душа отозвалась тихим теплом. Он толкнул дверь — и его сразу окутало уютное тепло, запах выпечки и слабый аромат кофе. Внутри царил лёгкий беспорядок: несколько стульев стояли не на местах, а за столами никого не было. Чонин огляделся, и взгляд наткнулся на знакомое лицо. — И вновь добро пожаловать, — с лёгкой улыбкой сказал Джисон, выходя из-за стойки. — Прошу, поднимайтесь наверх. Владелец протянул меню, и Чонин вдруг понял, что в Джисоне что-то изменилось. Неуловимо, но заметно. Он заказал чай и ягодный чизкейк. Еда была не важна — но подойти сразу к телескопу, не заказав ничего, показалось бы грубым. Чонин не сразу понял, что взгляд его искал не просто знакомые лица. Он искал его — человека с длинными белыми волосами, широкими плечами и той самой улыбкой с ямочками, которая будто застряла в памяти. Осознав это, он нахмурился и поспешно отогнал мысли, уткнувшись взглядом в стол. — Приятного аппетита, — раздался рядом голос. Джисон поставил перед ним чай и чизкейк, а под блюдце незаметно подложил бумажный флаер. — Мы скоро переезжаем ближе к городу, — пояснил он с лёгкой улыбкой. — Будем рады видеть вас чаще. — Оу... — Чонин чуть нахмурился. Эта новость почему-то задела. Пусть он был здесь всего второй раз — но воздух тут был чище, небо ближе, а звёзды ярче. — Обязательно загляну. Спасибо, — сказал он, стараясь скрыть лёгкое разочарование. Джисон уже собирался уходить, когда Чонин вдруг резко вскочил с места, будто под действием внезапного импульса. — Тут написано… — он ткнул пальцем в флаер, — что вы ищете сотрудников. Я могу… с кем-то поговорить на этот счёт? Джисон остановился, обернулся. Несколько секунд молчал, будто что-то прикидывал в голове, а потом коротко кивнул: — Да. Со мной. Можем поговорить прямо сейчас. — Оу, хорошо… — Чонин неловко поправил рукав и выдавил улыбку. — Здравствуйте, я Ян Чонин. Он нервно сжал флаер, словно тот был талисманом. Джисон чуть приподнял бровь, а уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке — поведение парня показалось ему одновременно забавным и трогательным. — Здравствуйте, Ян Чонин. Я Хан Джисон, — он протянул руку. — Один из владельцев этого кафе. Приятно познакомиться. Чонин пожал руку — теплая, крепкая ладонь. Взгляд Джисона был прямой, внимательный, как у человека, который привык замечать мелочи. — Значит, работа, — тихо произнёс он, садясь напротив. — А ты раньше где-то работал? — Нет, — признался Чонин, чуть опуская взгляд. — Но я быстро учусь. И стараюсь. Я вроде как способный. Учусь в университете. Могу выходить и на ночные смены. Он поднял взгляд: — Вы вообще на какую позицию ищете работников? — Официантов, кассиров, да и в целом почти всех, — спокойно ответил Джисон. — Зачем тебе работа, Чонин? Вопрос застал его врасплох. Он замолчал, вцепившись пальцами в край флаера. Зачем? Он ушёл из дома. Живёт теперь у Сынмина. Сынмин его спас. Он любит его — и не хочет быть обузой. Но разве это единственная причина? Просто… когда он ничем не занят, становится хуже. Паника подкрадывается тихо, будто тень. В груди сжимает, и кажется, что он больше не выдержит. «Почему я такой?» — мелькнуло раздражённо. Слабый, зависимый, сломанный. Злость подступила к горлу. — Чонин? — позвал Джисон. Кажется, не в первый раз. Он поднял взгляд, усталый, колючий. — А как по-вашему, зачем людям работа? — резко бросил он. — Сомневаюсь, что от нечего делать. Тишина между ними повисла, как натянутая струна. Джисон не ответил сразу. Он чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. — Я не спрашивал, чтобы копаться в тебе. Просто хотел понять, выдержишь ли. Здесь работа не из лёгких. Люди разные, смены длинные, да и тишины почти нет. Чонин сжал бумагу сильнее. — Лучше шум, чем собственные мысли. Джисон усмехнулся, коротко, с какой-то почти грустной теплотой. — Знакомо. Повисла пауза. Только гул кофемашины на фоне и редкие голоса снизу. — Хорошо, — наконец сказал Джисон. — Придёшь завтра к десяти сюда. Посмотрим, как ты справишься. Если понравится — останешься. Чонин моргнул, не ожидая такого быстрого решения. — Серьёзно? — А почему нет? — Джисон поднялся. — Ты мне понравился ещё в первую встречу. Чонин удивлённо приподнял брови, не зная, как реагировать — смутиться или рассмеяться. — Только запомни, — Джисон скрестил руки, чуть наклонившись к нему, — я строгий директор. Никаких опозданий, никаких забытых заказов. – Понял. Чонин проводил уходящего Джисона взглядом — всё ещё не веря, что только что получил работу. Ну, как получил. Испытательный срок, конечно… но всё же. Это было что-то. Что-то своё. Маленький, но нужный шаг. Он тихо вздохнул, взял бокал с ещё тёплым чаем и направился к телескопу. Линза холодила пальцы, стекло отражало слабый свет ламп, но за ним — бесконечность. Он приник к окуляру и задержал дыхание. Звёзды. – Сынмин, – прошептал он, не отрывая взгляда от неба, – ты бы видел… какие они сегодня яркие. *** Джисон, оказавшись в складе, устало опустился на деревянный ящик из-под варенья. Сломанное ребро жгло, будто кто-то вогнал под кожу каленое железо, но он не подал виду. Оставаться дома было невыносимо — от запаха волков, от тяжёлых шагов по земле вокруг, от чувства, что все дышат в унисон, кроме него. И особенно — от Минхо. Тот, кто всё ещё не мог решить, чего на самом деле хочет. А Джисон уже решил. Его цель проста: не допустить, чтобы видение стало реальностью. Чтобы Минхо не умер. К чёрту всё остальное. – Вот ты где, – голос Минхо раздался у входа, тихий, но упрямый. Джисон попытался подняться, но вскрикнул — боль пронзила грудь, потемнело в глазах. Обезболивающее переставало действовать. – Джисон, пожалуйста, – Минхо сделал шаг ближе. – Умоляю. Пойдём домой. – Я в порядке, – солгал Хан, выпрямляясь. – Ребята и без тебя справятся, – мягко, но с нарастающей усталостью сказал Минхо. Джисон поднял взгляд. В полутьме склада его глаза сверкнули янтарным, хищным отблеском. – Ты пришёл читать мне лекции? Минхо замер. На секунду воздух будто стал гуще, плотнее. – Я пришёл… потому что не могу видеть, как ты себя уничтожаешь, – голос Минхо дрогнул. – Потому что я… – Потому что ты что? – Джисон сделал шаг, слишком резкий, и тут же схватился за рёбра, сгибаясь от боли. Минхо подхватил его, и Джисон почувствовал, как тепло рук прорывается через защитные стены, как запах Минхо режет память — то самое утро, когда всё было просто. До вампиров, до стаи, до проклятых союзов. – Потому что я люблю тебя, идиот, – выдохнул Минхо, почти срываясь. Джисон посмотрел прямо ему в глаза. – Тогда выбери. Наконец. Меня — или стаю. – Ты просишь невозможное. – Нет, – он криво усмехнулся. – Я прошу быть честным. С тех пор, как Крис предложил объединиться, Минхо избегал касаний Джисона. Не протягивал ладоней, не позволял к ним прикасаться — боялся, что тот заглянет в голову и увидит всё, что он так отчаянно прячет. Это мучило не меньше, чем физическая боль. Джисон чувствовал каждую невысказанную мысль, каждое сдержанное движение, словно удар и без своего дара. Отчуждение резало сильнее когтей. — Минхо, я люблю тебя, — выпалил Джисон, и его голос рвался на куски. — Ты правда не видишь, что Крис пытается всё переломать? Построить своё, своё за счёт чужого. Он ломает то, что мне дорого. Снова. Минхо молча уставился в пол. Он с трудом всхлипнул: — Он мой брат... Слова прозвучали как щит. Джисон почувствовал, как в горле у него застрял ком, будто кто-то сжал ладонью сердце. На мгновение он отвёл взгляд, собирая в себе контроль. Потом улыбка выдавилась сквозь усталость — ту самую, что не доходила до глаз. — Хорошо, Минхо, — резко выдохнул он и, будто отодвинув весь мир в сторону, взял его лицо в руки. Губы Джисона нашли чужие без промедления — сначала жадно, потом глубже, как будто надо было втянуть в себя весь смысл этого мира. Поцелуй был отчаянный и честный, тот самый, что прятался за ночными страхами и ночными мечтами. Когда они оторвались, Джисон нежно провёл большими пальцами по щекам Минхо, поцеловал в нос, в уголок глаза — всё подряд, как бы утверждая каждое прикосновение. Его дыхание было ровным, но в голосе слышалась та тихая страсть, что держит на плаву. — Надеюсь, ты будешь любить меня так же, — прошептал он наконец, а на лице улыбка медленно исчезала — Так же, как любишь брата. И будешь на моей стороне, когда я уничтожу всё, что для него дорого. Клянусь Луной, Минхо. Я это сделаю.