Лекарство от одиночества

Эйфория от неожиданного успеха на семинаре и начала совместного проекта длилась ровно сутки. На следующее утро в почтовом ящике Сонхуна обнаружилось официальное письмо из деканата. Сухим, казённым языком его уведомляли, что заявка на исследовательский проект «Атипичные проявления аутоиммунных реакций» временно приостанавливается в связи с «проверкой академической корректности всех участников». Сердце Сонхуна упало. Он знал этот почерк. Это не была случайность. Это был выстрел, точный и беззвучный. Он молча показал письмо Джейку за завтраком. Тот пробежал глазами по тексту, и его улыбка медленно угасла, сменилась мрачной понимающей гримасой. —«Академическая корректность», — он фыркнул, отодвигая тарелку. — Это про меня, да? Моё тёмное, коррупционное прошлое в виде шпаргалок всплыло. Красиво. Элегантно. По-отцовски. — Это не про тебя, — тихо возразил Сонхун, сжимая края распечатки так, что бумага пошла волнами. — Это про нас. Он показывает, что может в любой момент оборвать всё, что мне дорого. Что я не имею права на что-то своё. Они сидели в гнетущем молчании, пока вокруг кипела жизнь столовой. Смех, звон посуды, споры — всё это казалось теперь каким-то далёким и ненужным. Вечером того же дня их вызвал к себе декан. Кабинет пахл старыми книгами и дорогим парфюмом. Сам декан, человек с усталым лицом и безупречно гладким галстуком, смотрел на них не со злостью, а с неловкой сдержанностью. — Коллеги, — начал он, избегая прямого взгляда. — Ситуация деликатная. Ваш проект, безусловно, интересен. Но в свете... определённых обстоятельств... нам приходится быть особенно внимательными к репутации университета. Господин Пак выразил обеспокоенность, что в исследовании, где задействован его сын, могут участвовать лица с... сомнительной, скажем так, академической историей. Он посмотрел прямо на Джейка, и в его взгляде не было осуждения, лишь сожаление. —Мистер Шим, ваша деятельность, хоть и, хм, предприимчива, не совсем соответствует духу нашего устава. Пока этот вопрос не будет прояснён, проект не может быть утверждён. Таковы правила. Джейк молчал. Но Сонхун видел, как сжимаются его кулаки, как по его скуле пробегает нервный тик. Унизительно. Его унижали, а он мог только молчать. — Я понимаю, — Сонхун заговорил прежде, чем Джейк успел что-то ляпнуть. Его голос звучал холодно и ровно. — Репутация важнее науки. Всё ясно. Разрешите идти? Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел из кабинета. Джейк бросился за ним. — Что за... Сонхун, погоди! Мы же можем что-то сделать! Обжаловать! Я пойду к этому... —Перестань, — резко обернулся Сонхун. Его глаза, обычно такие сдержанные, пылали холодным огнём. — Ты не понимаешь? Он не остановится. Он будет давить снова и снова. Через деканат, через преподавателей, через стипендию. Пока не добьётся своего. Пока ты... пока мы не исчезнем. В его голосе впервые зазвучала не боль, а гнев. Яростный, бессильный гнев. —Я всю жизнь играл по его правилам! Старался быть идеальным! И что? Первое же отклонение от курса — и он готов уничтожить всё! Тебя! Меня! Нашу работу! Он говорил шёпотом, но слова были обжигающими, как удары хлыста. —И что? Что ты предлагаешь, Джейк? Пойти и накричать на декана? Нарисовать ему карикатуру? Это не сработает! В его мире нет места твоим дурацким шуткам! Здесь нужна холодность! Расчёт! А у тебя его нет! Он не хотел быть таким жестоким. Но страх и ярость говорили за него. Он видел, как слова ранят Джейка, видел, как гаснет свет в его глазах, но не мог остановиться. Ему нужно было выплеснуть этот яд, эту отраву, которую влил в него отец. Джейк отступил на шаг. Его лицо стало каменным. —Понятно, — он кивнул, и его голос стал чужим, плоским. — Я — проблема. Мои методы — проблема. Моё присутствие в твоей идеальной жизни — проблема. Не его давление, а я. — Я не это имел в виду... —А что же? — Джейк резко повернулся, чтобы уйти. — Я услышал достаточно. Не волнуйся, я не испорчу твою безупречную репутацию. Удачи тебе с твоим... расчётом. Он ушёл быстрыми шагами, не оглядываясь. Сонхун остался стоять посреди пустого коридора, чувствуя, как ядовитые слова, сорвавшиеся с его губ, обжигают ему рот и душат его самого. Он хотел крикнуть ему вслед, извиниться, объяснить... но ноги не слушались. Он впервые за долгое время остался совершенно один. И тишина вокруг была оглушительной.