In corpore tuo

Отец Владислав стоял в тени колонны, где свет из лампад терял силу, распадаясь на холодные искры. Напротив — Серёжа, на коленях посреди алтарной, согнувшись низко, почти до пола. Его плечи подрагивали от усталости, чёрные пряди спадали на лицо. Святой отец не собирался пока нарушать тишину, выдавая своё присутствие — просто наблюдал. Влад следил, как пальцы — тонкие, исцарапанные, с чёрными узорами и грязью под ногтями — вжимают ткань в камень. На коже мелькали чернильные знаки, а на шее, в изгибе под челюстью, светился контур чёрных звёзд — ярко и кощунственно среди всей этой святости. Лицо Сергея казалось почти безжизненным — бледное, с чуть припухшими губами. В этой немоте была странная красота — неуместная и тревожная, как свеча, зажжённая перед иконой в час, когда не молятся. Владислав не двигался. Его взгляд цеплялся за каждую черту — за чёрные волосы, за линию шеи, за изгиб губ. Он сам не знал, зачем смотрит, как заворожённый. Вдруг ведро опрокинулось. — Ты что творишь!? — голос прорезал тишину, холодный и резкий, выводя Майса из транса. Святой отец подошёл ближе, его шаги эхом отозвались в тёмном помещении. — Смотри, что ты натворил. Он резко схватил Серёжу за шиворот, дёрнув. Тот вздрогнул, но не пытался вырваться, хотя в глазах было что-то странное. Дмитриев молчал, но взгляд был куда-то сквозь — это очень раздражало. — Ты не выйдешь отсюда, пока не вымоешь этот пол до блеска. Ты не заслуживаешь вечерней литургии. Место твоё здесь, в алтарной, пока не искупишь своё поведение. Владислав говорил холодно и твёрдо. Он посмотрел на Серёжу, ожидая хоть какой-то реакции, но тот продолжал стоять, поглощённый своим молчанием. — Иди, мой пол. Пока не уберёшь, никуда не выйдешь. Майс по-прежнему молчал, сжав в руках тряпку. Владислав, не сказав больше ни слова, повернулся и шагнул к выходу, оставив Серёжу одного в тёмной алтарной. Щёлкнул замок, и всё вокруг снова поглотила тишина.Дмитриев остался один. Его тело продолжало дрожать от усталости, но теперь это была не физическая усталость, а нечто другое. Гнев, ярость, разочарование — всё смешалось в одной буре внутри. Он резко бросил тряпку в сторону, её угол упал на пол, оставив мокрые следы на камне. Опустился на корточки, затем медленно сел, опершись спиной на алтарь, потёр глаза, как будто пытаясь изгнать из головы ту боль и унижение, что растекались в его теле, как кровь по венам. Он оглядел пустое помещение — угрюмое, запылённое, с запахом сырости — и всё вокруг становилось мрачным и безжизненным. — Чёрт… — вырвалось. Дмитриев поджал к груди острые колени, натянул на них свитер и положил голову. Свет сквозь витражи на крыше тонким лучом осветил пол-лица, акцентно подчеркнув шрам, тянувшийся от середины лба выше, куда-то под отросшие волосы — почти незаметный под татуировкой, но всё же — клеймо, напоминание о том самом дне, испортившем всё. Глаза слипались, веки становились тяжёлыми. Прикрыв их, голова закружилась, выдав странный белый свет, словно яркое солнце пробивается между плотно завернутых штор. И снова этот знакомый запах, лицо — размытое. В этом странном сне Серёжа пытался рассмотреть его, но всё размывалось ещё больше. Громкий звон колокола пробудил ото сна, когда солнце уже вовсю светило на улице. Серёжа не знал, сколько тут проспал. Окинув взглядом дверь, что всё так же была заперта на засов, он потянулся, потёр ладони — полопавшиеся от холода, пальцы на ногах чувствовались с трудом. Брюнет попытался размяться — особо это не помогло. Тогда он не нашёл идеи лучше, как поджечь свечи в лампадках. В тёмной алтарной, где воздух был тяжёлым и влажным, тишина продолжала сжимать пространство вокруг. Серёжа встал, тяжело опираясь на стены, и подошёл к лампадкам. Его руки двигались механически — зажёг свечи одну за другой, и, как только пламя распространилось, атмосфера слегка изменилась — теплее, мягче. Но это не принесло облегчения, а только усилило чувство заточения. Майс снова оглядел помещение, и взгляд задержался на своём отражении в одном из витражей. Тёмный силуэт, подёрнутый светом, который едва освещал контуры лица, искажался в хрупких отблесках свечей. Чувство боли в груди усилилось. Серёжа прислонился к холодной колонне, закрыв глаза и пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, которые гнались в голове, как стая безумных зверей. Слишком много всего — унижение, гнев, а главное — ощущение того, что он сам во всём этом виноват. Мысленно пробежался по всем событиям, которые привели сюда — странное чувство, что он сам же и заслужил это наказание. «Может, мне действительно нужно что-то изменить?» — мелькнула мысль, но тут же она была прогнана прочь. Сон снова накатывал волнами. Мир то растворялся, то снова собирался вокруг, превращая алтарную в зыбкое пространство между. Снилось, будто кто-то стоит рядом — в темноте, чуть касаясь плеча, бледные тонкие руки, исписанные чёрными узорами. — Мышонок… — голос был мягкий, убаюкивающий. — Не спи. Вставай. Он открыл глаза — не сразу поняв, проснулся ли. Всё вокруг было залито бледным светом. Поднялся, прислушиваясь — и услышал то же самое дыхание, что и во сне, но теперь уже рядом, за спиной.Оборачивается — никого. Только витражи, светящиеся тусклым янтарём. — Кто здесь?.. — голос сорвался, прозвучав хрипло, почти неузнаваемо. Ответа не было. Только лёгкое движение воздуха, холодное — дыхание мрамора. Свечи дрогнули, и одно пламя вдруг вспыхнуло выше, чем остальные, — осветив неровную стену. В груди сдавило, но шаги сами вывели ближе к двери. Майс провёл пальцами по металлу, и тот с лёгким звоном поддался. Дверь, через которую он шагнул, не вела туда, куда ожидалось. Коридора не было. Вместо него — темнота, влажный воздух, запах сырой земли. Серёжа моргнул, стараясь сфокусировать взгляд, и понял: он стоит на крыльце. Над ним нависала каменная арка, а за ней — ночное небо, густое, с низкими облаками. Дмитриев сделал несколько шагов, чувствуя, как холод мгновенно впивается в кожу. Воздух был плотный, пах мокрым железом и листвой — непривычный, чужой. Это не был главный двор монастыря с аккуратными клумбами и каменными дорожками. Здесь всё заросло — дикий сад, где ветви гнулись до самой земли, где мхи и корни сливались с каменными стенами. Сначала подумал, что просто больная фантазия, — но дверь за спиной была настоящей, тяжёлая, с ржавой щеколдой, и когда он обернулся, то понял, что никогда раньше её не замечал. Будто и стены здесь были другие — влажные, с облупившейся штукатуркой. Это та самая часть монастыря, куда никто давно не заходил. Вода падала густо, почти сплошной стеной, прилипая к волосам, стекала по лицу. Всё вокруг будто растворилось в серебристой пелене — крыши, старые деревья, каменная ограда. Лишь редкие вспышки молний выхватывали куски пространства, а потом снова прятали их, будто мир мигал. Серёжа медленно пошёл вперёд по лужам. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем очертания знакомого здания проступили сквозь дождь. Тёмные окна, тусклое отражение неба. Дом, где его келья — где хоть немного тепло. Свернул за угол, на внутренний двор. Всё там было по-прежнему, но всё равно — как-то иначе. Даже лампа у входа светила не тем цветом — не жёлтым, а белёсым, как лунный. Дмитриев замер, прежде чем подойти к двери. Воздух вдруг изменился — стал холоднее и чище. И в нём проступил запах — едва уловимый, но знакомый до боли, запах белых лилий. Чистый, сладковатый, как из комнат, где читают заупокойные молитвы. Он вздрогнул, обернулся. На фоне дождя, где всё плыло и искрилось, показалось — кто-то стоит у дальнего угла, возле арки. Свет ударил по воде, и фигура будто дрогнула — узкий силуэт, светлая полоса на тёмном фоне. Серёжа прищурился, шагнул, — но в тот же миг ветер переменился. Дождь обрушился сильнее, сбивая дыхание. Майс заслонил лицо рукой, но, когда снова посмотрел туда, где видел силуэт, — никого не было. Только мокрые камни и чернеющий проход. Запах лилий, наоборот, стал резче, как будто прошёл мимо. — Твою мать, кто здесь?.. — тихо, почти шёпотом. Ответа не последовало. Лишь гулкий раскат грома и шум воды по крышам. Он стоял ещё секунду, потом опустил плечи. Всё это — от усталости, от голода, от ночи. Нервы. Иллюзии. Мир казался странно перекошенным, будто снова сон. Выдохнув, парень потянул на себя тяжёлую дверь, вошёл в здание и, не оборачиваясь больше, пошёл вверх по лестнице. Влажные ступени скрипели под ногами. Запах лилий ещё какое-то время тянулся за ним, таял в воздухе, пока не смешался с сыростью стен. И только когда Серёжа закрыл за собой дверь кельи, мир снова стал молчаливым. Только дождь бил по окну — монотонно, отбивая странный ритм. Утро выдалось серым и вязким. Каменные стены храма парили влагой, а свечи на престоле трепетали от сквозняка. Серёжа стоял у дальней колонны, бледный, с посиневшими губами. Он не должен был появляться здесь, но всё равно пришёл. Егор, заметив его краем глаза, очень обрадовался, кивнув и вздохнув с облегчением. Когда хор затянул «Святый Боже», Серёжа опустил глаза, пытался быть незаметным. Но его шаткость, дрожь, сжатые кулаки — всё выдавали. Отец Олег вёл службу спокойно, голос у него был густой, с хрипотцой — от долгих лет молитв и холодных храмов. Он заметил Серёжу почти сразу. Так пролетел час. Дмитриев начал клониться. Глаза закрывались сами собой. Он чуть не рухнул — свеча в его руке качнулась и капнула воском на полотно перед иконостасом. Всё вокруг будто притихло. — Дмитриев, — голос отца Олега прозвучал негромко, но отчётливо, — ты решил уснуть на молитве? Или считаешь, что твоя гордыня выше? Серёжа поднял голову. Слово «гордыня» кольнуло его, но он не ответил. Губы дрогнули, и только это выдало — он на грани. — После службы останешься, — коротко сказал священник, не отводя взгляда. Литургия закончилась, храм опустел. Серёжа стоял в притворе, пока отец Олег медленно складывал облачения. — Ты был заперт в алтарной. И всё же я вижу тебя здесь. Как, интересно, ты оказался на дворе? — спокойно произнёс Олег. Серёжа молчал. Слова застревали внутри. — Молчишь, — мужчина вздохнул. — Упрям. Всё ещё веришь, что сможешь перехитрить всё и всех? Он подошёл ближе. — Я вижу, ты дрожишь. Не от страха — от холода. Голодный, да? — тихо добавил он, и в голосе впервые проскользнула не строгость, а усталое сострадание. Серёжа чуть кивнул. — Будет тебе наказание, — продолжил отец Олег, уже ровнее. — День поста в полном молчании. Без пищи, без общения. Только труд и молитва. Ты хочешь быть выше всех — значит, попробуй прожить день, не произнеся ни слова. Посмотрим, что останется от твоей гордости. Он обошёл Сергея, остановился сзади. — Но сначала — в трапезную. Согрейся. И добавил почти шёпотом, чтобы никто не слышал: — Грех наказывать того, кто и так едва стоит на ногах.