In corpore tuo

Холодная промозглая осень с сыростью давила на и без того воспалённый мозг Сергея. Место тоже — строгая архитектура, холод в воздухе, вечное чувство наблюдения. Казалось, что даже стены впитывают искажения, как будто за ними прячется нечто. Для тех, кто уже давно жил здесь, всё было привычным; для Дмитриева — обидной и осязаемой клеткой. В этой общине утро начиналось слишком рано: ещё до первых лучей солнца всех поднимали на молитвы — мерзким гулом колокола (хотя казалось бы — он поднимает нас к Богу), но голова Сергея после травмы, долгого лечения и потери частично памяти воспринимала это наказанием. Отчасти так оно и было. Он уже несколько месяцев проводил в этом отдалённом монастыре. Гулкие шаги по каменным плитам, голоса, читающие нараспев тексты, и холод в помещении — всё это было частью привычного ритуала для остальных, но не для Серёжи. Его тело протестовало, глаза слипались, а мысли вязли в сонной тьме. Он никогда не жил по строгому распорядку, не вставал рано. Для него каждая ранняя молитва становилась мучением. И в этот день усталость одержала верх: Майс, наплевав окончательно на все правила, просто перевернулся на другой бок, кутаясь в тонкое покрывало. Здесь нельзя было чувствовать себя свободно: стены словно подслушивали, а взгляды пронизывали насквозь. Серёжа с первых дней ощущал, что оказался в клетке, чувствовал, что чужой здесь. Все вокруг — одинаковые, покорные, с опущенными глазами. Только он один продолжал держаться прямо, смотреть в лицо тем, кто требовал смирения. В его характере не было места рабству: прожив всю жизнь свободным, мозг не воспринимает таких изменений, хотя выбора теперь нет. Дни здесь тянулись одинаково: утренний колокол, молитва, работа, трапеза, снова молитва. Всё расписано, как часы, и потому каждый сбой становился заметным, словно грязное пятно на белом холсте. Провалившись в сладкое забвение сна, Сергей проснулся к третьему колоколу, который оповещал об обеде. Голова гудела, тело ломило, словно после тяжёлой болезни. После аварии память так и не вернулась: отдельные обрывки, вспышки света, звук тормозов, крик, белые стены, пустота, одиночество. А теперь это место... Его тошнило от себя, от беспомощности. В один миг вся жизнь перевернулась. Серёжа остался совсем один — без ничего. Иногда ему казалось, что именно это место хранит ключ к тому, что он забыл. Майс нехотя поднялся, медленно ковыляя в столовую. В воздухе витал запах сырости, влага проникала даже через одежду, холод пронизывал до костей. Зала трапезной была наполнена молодыми людьми, вокруг стояла тишина, только звук посуды раздавался эхом. Тусклый свет от высоких окон падал на голые стены, создавая мрак, в котором легко было потеряться. В углу стоял огромный деревянный стол, за которым обедали все. Ваня и Егор сидели на своих привычных местах. Они стали для Дмитриева единственными, с кем он мог нормально поговорить, одним словом — подружились. Егор — смышлёный и немного хитрый, Ваня — более спокойный, сдержанный. Майс прошёл, сев рядом с ними. Все кивнули друг другу. Серёжа посмотрел перед собой: на столе стояла миска с прозрачным "супом" и кусок черствого хлеба. Пухлые губы чуть скрывились. И только пальцы потянулись к ложке, как, нарушая тишину, раздался голос: — Сергей, неужели ты соизволил посетить нас? Поднимись и выйди со стола, — с насмешкой. Товарищи, особенно Ваня, посмотрели на Майса печально. — Не смотри ему в глаза, — шептал он, когда святой отец Владислав подошёл ближе. — Это же ничего не даст, только хуже сделает. Но для Серёжи это звучало как предательство себя. Он не понимал, как можно жить и принимать правила, которые лишают человека достоинства. Ваня и Егор в его глазах оставались друзьями, но их покорность, стала напоминанием о том, что система умеет ломать. Майс поднял серые глаза, встретившись с Владом. Тот стоял напротив, весь такой точёный, важный и гордый, в чёрной рясе, подчеркнутой тонким поясом (хоть так её обычно не носят), лицо исказилось — тонкая ладонь, не выпуская чёток, со звоном прошлась по бледной щеке. Его голос не повышался, но в нём звучала угроза: — Сколько можно повторять? Ты должен опускать глаза. Здесь так принято. — Я слышал, — ответил Серёжа резко, но тихо, в его голосе не было смирения, скорее наоборот, показательное противостояние. В следующее мгновение Влад снова ударил по лицу ладонью. Не сильно, но достаточно, чтобы по коже зажгло и остался красный след от чёток. — На колени, — приказным тоном. — Ты думаешь, ты выше остальных? Серёжа молчал, губы сжаты в линию. Внутри у него всё горело — от злости, от гордости. — Я... чувствовал себя плохо, поэтому поднялся только к обеду... Владислав сделал шаг вперёд и, не раздумывая, повторил удар, так что Майс пошатнулся и всё же опустил голову. Щёлкнуло так громко, что в зале кто-то вздрогнул. — Я сказал, на колени. Серёжа опустился. Его тело дрожало: от унижения, от гнева, от внутреннего противоречия. Он хотел заорать, хотел врезать с локтя этому нахальному молодому, считающему себя набожным и прикрывающемуся верой садисту. Но умом понимал — нельзя. Выхода нет. — Смотри в пол, — добавил Владислав. — И молись, чтобы гордыня оставила тебя, Сергей. Дмитриев уставился в каменный пол, губы дрожали. Его колотило как от лихорадки.Внутри всё рвалось наружу — протест, ненависть, желание плюнуть в наглое лицо. Но он держался, стискивал зубы, лишь бы не сорваться. В зале слышался лёгкий смешок. — Я буду бить твою гордыню, пока от неё ничего не останется. Кто дал тебе право пропускать привычные порядки? Серёжа медленно поднял голову, их глаза встретились. В этом взгляде блестела ненависть и униженность. Владислав усмехнулся едва заметно — как будто именно этого и ждал. — Я вижу, ты не ценишь пищу, что нам дана, и не ценишь братьев наших. А раз так, то есть ты больше не будешь, до тех пор, пока грех свой не отмолишь. Сегодня будешь мыть пол в алтарной, я обязательно ЛИЧНО проверю. Егор украдкой посмотрел на него и чуть качнул головой, шепнув позже, когда святой отец отошёл: — Зачем ты так? хуже себе делаешь... — Я не стану ему кланяться. Ваня, более осторожный, промолчал, но его глаза выдавали тревогу. Он понимал, что Серёжа играет с огнём, и рано или поздно этот огонь может сжечь его. Почти сразу Майса провели в алтарную — широкое и большое помещение с высокими потолками. Здесь было ещё холоднее. Алтарная была обителью приглушённого света: по стенам — старые иконы в потемневших киотах, медные подсвечники с застывшим воском, ковчеги, пахнущие ладаном и сыростью. На полу — толстые кирпичные плиты, вытертые веками шагов; в трещинах собиралась тёмная влага. Серёжа опустился на корточки, окунул тряпку в таз; ледяные капли щепали по рукам, как мелкая проволока. Первое прикосновение холодной воды к коже — удар: пальцы онемели, суставы заболели от резкого холода, ладони побелели, морщинились. Дыхание стало прерывистым; каждое движение требовало усилия, которого у него едва хватало, но Майс продолжал тереть плиты с усилием, выпуская в них свою ненависть смешанную с агрессией . Вода жгла—от неё поднимался лёгкий пар, который тут же превращался в новый, пронизывающий холод. Дмитриев начал мыть медленно, скребя плиту тряпкой, чувствуя, как из-под ног поднимается запах старого воска и гнили. В каждой щели оставался налёт — тёмное пятно, которое, казалось, не поддавалось времени. Руки стучали от боли: запястья ныли, пальцы гудели, ногти ломались. Кожа на ладонях истончалась, вспухали мелкие трещины, и холод проникал через них. Пространство было огромное, так тянулся час, а затем ещё и ещё час. В голове всплывали мысли, точнее вспышки перед глазами — оборванных воспоминаний, несвязных, вырванных из контекста. В глазах потемнело, когда сквозь запах ладана и мокрой гнилой тряпки в нос ударил неуместный аромат гнилых лилий, к горлу подступила тошнота, в висках звенело, мокрыми руками Майс обхватил себя за голову, перевернув ведро с водой, что-то хотело прорваться сквозь память, но ничего не выходило. Этот запах был поистине знакомым ,родным —до боли под ребрами . Но что это? Сергей не понимал.