Meu primeiro amor não foi um cara.

      Они у Британского музея. Дженна впервые здесь, её губы чуть приоткрыты, и в этом открытии читается не только удивление, но и лёгкое растерянное восхищение, будто перед ней раскрылась сцена из давно забытой сказки, поставленная в камне. Глаза её скользят по фасаду, собирают линии колонн, ступеней и обрамлений, и лицо становится картой впечатлений: восторг, немного смущения и тихая благодарность за то, что её привели сюда.       Центральный фасад, как портрет в парадном зале: широкий портик, высокий ступенчатый подъём, ступени, которые ведут вверх, словно к торжественной интонации архитектуры. Колонны крупные, фланкирующие портал, их каннелюры тянутся тёмными ритмами вдоль светлого камня, а классические капители венчают каждый ствол, будто подпирая саму историю. Над ними антаблемент, мощный, уверенный, с той степенью важности, которую дают века и аккуратно выверенная симметрия. Стены из светлого камня ровные, их поверхность спокойна и бесстрастна, симметрия фасада действует почти гипнотически, приглашая взгляд скользить туда и обратно, находя одинаковые ответы на одинаковые вопросы. По бокам - большие прямоугольные окна, строгие рамы которых удерживают свет, как будто музей бережёт дневной свет у себя, отбирая у улицы лишнюю болтовню. На крыше возвышается флагшток с поднятым флагом, который говорит о принадлежности и времени одновременно, крошечный, но важный жест современности на фоне вечной каменной речи.       У входа висят баннеры с афишами выставок, цветные полосы и слова, которые стремятся оживить строгость классики, как яркие салфетки на столе аристократа. Перед зданием открытая площадка, фонари расставлены в спокойном порядке, и несколько людей, рассеянные силуэты, расположились там, не нарушая величия фасада. Площадка даёт пространство дышать, она ровная, и в этом месте Дженна держит своё маленькое, острое удивление, сокровище утра.       Хантер, будто выбрав самый подходящий кадр для собственной театральности, непринуждённо обхватывает Дженну за плечи, ухмылка у него лёгкая, уверенная. Дженна не сопротивляется, её тело не отстраняется, но и внимания на жест она не обращает, взгляд её прикован к фасаду, губы чуть приоткрыты от изумления, и в этом молчаливом восторге нет места ни фальши, ни показной расточительности чувств.       Эмма наблюдает за этой сцепкой с долей удивления, которое тут же становится почти умилением. Для неё музей - знакомое пространство, за которым она следит давно и без восторга новичка, она видела эти колонны и ступени тысячу раз, и потому поведение Дженны, уставленное на неизбитые впечатления, кажется ей одновременно наивным и милым. Туристы с телефонами и остротой взгляда тоже не теряли момента, кто‑то щёлкает кадр, кто‑то обменивается короткими комментариями, привычный фон, шуршание чужих впечатлений вокруг.       Эмма быстро отмахивает от себя эту тёплую слабость, не из жестокости, а из привычки не задерживаться на мелких умилениях.       — Пошлите внутрь? — спросила она. — ¿Quiere entrar?       Хантер, не отлипая от Дженны и не убирая руку, соглашается. Дженна молча кивает. Они идут внутрь. Каменные ступени под их ногами будто поднимают их в иной тон бытия, величие фасада за их спинами отбрасывает тень, а внутрь втекает новый свет, запах старого камня и шелест шагов десятков посетителей, готовых услышать истории, запечатлённые в залах.       — Es tan hermoso aquí... — бормочет Дженна едва слышно.       — М-м-м? — Хантер поворачивается к Эмме.       — Красиво тут, говорит.       — Тогда пошлите!

***

      Спустя полтора, а то и два часа они выходят из музея. Парадная дверь отбрасывает их в утренний свет, и мир за порогом кажется таким же привычно равнодушным, как всегда: поток прохожих, редкие такси, лёгкий гул городской жизни. Дженна молчит, в её лице тихая, почти призрачная радость, та, о которой она мечтала, когда впервые представляла себе этот визит, и одновременно усталость. Её глаза иногда скользят по камням ступеней, губы остаются чуть приоткрытыми, но речевого отклика нет. Хантер идёт со скучным, недовольным выражением: брови слегка сведены, уголки рта опущены в тонкой линии раздражения. Он, по сути, сам настоял на этом походе, а теперь жалуется, что ему скучно. Характерная манера предлагать большую идею ради собственного пиара, а затем утомлённо демонстрировать, что ожидания не совпали с реальностью, делает его поведение почти фарсовым.       Эмма идёт рядом с Дженной спокойно и терпеливо, шаги её размеренны, взгляд мягок. Она плетётся буквально в стороне от бурного настроя Хантера. Её терпение не кричит о себе, оно просто есть, чуть замедленные движения, лёгкое наклонение головы в сторону Дженны, готовность принять на себя малую долю заботы. Дженна уже внутри себя пережёвывает то, что видела: сначала искра восторга, потом постепенное остывание, когда Хантер другим голосом высказывал своё неудовольствие, и вот теперь она уходит из музея молча, глядя куда‑то себе под ноги.       Хантер снова улыбается и делает попытку флирта через Эмму, жест привычный. Хочет сморозить что-нибудь, Эмма переведёт, а Дженна изумлённо захихикает. Но Дженна прерывает это движение, нарушаю долгую тишину.       — No me siento bien, lo siento, mejor me voy, — слова её тихие, ровные, и в них нет запроса к сцене. Эмма слышит и мгновенно переводит взгляд, она не задаёт лишних вопросов, не требует объяснений. Хантер на мгновение теряет равновесие: улыбка исчезает, оставляя после себя бледный отпечаток самодовольства, но слова Дженны уже ему не растолкать.       — Куда она пошла? — спросил он тут же.       — Сказала, что плохо себя чувствует, — Эмма бросила на него короткий взгляд. — Я тоже пойду.       — Ты? Подожди, а я? — Хантер нахмурился.       — А что ты? Ноги есть, где метро знаешь.       — Так пойдём вместе на метро!       — Я вызову такси. Заеду в одно место, ты не будешь там нужен, — она покачала головой, доставая телефон.       — Серьёзно? — он вздохнул. — Ладно, напишу тебе, как буду дома.       — Зачем? — спросила она.       — Не волнуешься за меня? А что, если меня похитят? — спросил Хантер. Эмма хотела рассмеяться, но, взглянув на лицо парня, не увидела и оттенка веселья. Неужели на полном серьёзе говорит?       — Не маленький мальчик, уверен, что доберёшься.       — Да что с тобой такое? — уже резче спросил Хантер, сжимая ладони в кулаки. — Как эта появилась, ты постоянно хамишь мне! Раньше против не была!       — Вот как, — Эмма сунула телефон в карман. — Я устала наблюдать, как ты меняешь девушек как перчатки. Это выглядит ужасно, Хантер.       — Тебе то какое дело?! — съязвил парень, сводя брови.       — Какое мне дело? Тебе везде нужно моё участие! На свидание идешь, Эмма, купи букетик, я не успеваю. На прогулку с девушкой идёшь, всегда у меня в долг просишь...       — А тебе что, жалко что ли? Для друга? — нахмурился Хантер.       — Друг, который пользуется моей снисходительностью?       — Ты же и сама знаешь, что живу я небогато...       — Тогда самое время устроиться на работу или хотя бы подработку, а не сидеть на шее у матери и просить денег у друзей, — выдохнула Эмма. Она понимала, что её слова могли быть жестокими, но контролировать свою речь уже не могла. — Жалуешься на небогатость, зато в ресторанах пируешь. Издеваешься?       — Ты... Не понимаешь. Я-я строю личную жизнь! Это всё было ради этой Дженны, — Хантер взмахнул руками, качая головой.       — Что же ты, Хантер, ради «этой» ничего не сделал? Даже я уже знаю о ней больше тебя, а это всё была твоя инициатива. Мы столько разговаривали с ней, а ты даже не интересовался о чём, — Эмма на секунду остановилась, переводя дыхание. Некоторые оборачивались на них, указывая пальцем, но Эмма не обращала внимания, как и сам Хантер. — Да ты вёл себя как идиот, что тут говорить?       — И где я так себя вёл?!       — Да даже взять этот музей. Сам пригласил сюда, а потом всю дорогу ныл, что чё то тебе там не нравится и как тебе тут скучно, — она замолкла. Такси подъехало неспешно, плавно снижая скорость по асфальтированной дороге. Водитель аккуратно повернул руль направо, чтобы занять место у тротуара, обозначенного специальной желтой разметкой. Эмма помассировала переносицу, прикрыв глаза, а потом развернулась, бросив через плечо: — Почему, думаешь, она так быстро ушла?       Хантер промолчал, хмуро глядя ей вслед, а потом тоже развернулся и потопал в сторону метро.

***

      Дверь номера захлопнулась за ней мягко, с тем едва слышным хлопком. Номер был небольшой, как многие гостиничные комнаты: кровать, покрытая аккуратно заправленной белой простынёй, пара подушек, тумбочка с лампой, окно, за которым ночь лондонской улицы текла светом фар и редкими силуэтами прохожих. Горячий воздух от батареи смешивался с холодной влагой с улицы, и в этом смешении чувствовался запах чужого белья и стирального порошка, память о тысячах таких же комнат, где люди на время прячут свои жизни.       Дженна швырнула тёмно‑серую толстовку на край кровати, ткань переливалась и шуршала, падая складками. Она осталась в простой белой футболке, она лоскутом лежала на теле, принимая очертания плеч и ключиц, которые от долгой ходьбы устало ныли. В зеркале на шкафу отражалось её лицо: глаза ещё чуть горели от усталости и впечатлений, губы чуть приоткрыты.       «Я всё знала», — подумала она с едкой самоуничижительной усмешкой, размышляя о том, что всему в жизни есть своя цена.       — En vano lo he dejado todo, — буркнула она. Три дня, точнее, два, и столько сцен, столько мнений вокруг, словно она вдруг оказалась актрисой в плохо смонтированном спектакле. Она знала этих двух словно из незнакомого фильма: Эмма - интересная, умная, тёплая, Хантер - с его постоянными попытками дотронуться, словно это способ заявить о себе. Она достала телефон, чёрное стекло, знакомая тяжесть в ладони. На одно касание экран ожил, контакты, имена, цифры, все эти гибкие мосты между людьми. Хантер. Дженна промедлила долю секунды, будто проверяя, нет ли там ещё какого‑то подвоха, и сделала то, о чём думала чуть раньше, добавила его в чёрный список. Щёлк, и его имя исчезло за тяжёлой занавесью цифровой вежливости. Некрасиво просто кидать в блок без объяснений? Да, но какое сейчас до этого дело? Сделано. Облегчение прошло негромко, скорее как тихий облегченный вздох. «Лучше закончить это и спокойно разойтись, привыкнуть к новой жизни». Эта мысль лежала на языке как лекарство, которое нужно принять сейчас, чтобы не разболеться потом.       Но когда палец скользнул к контакту Эммы, рука внезапно замерла. Блокировать её? Нельзя. У Эммы было что‑то человеческое, что нельзя загонять под запрет одним движением, совсем другое, чем раздражающее присутствие Хантера. Дженна взглянула на потолок, лампа бросала круглый ореол на обоях, и в этом ореоле ей вдруг показалось, что она возвращается на мгновение в школьную парту, где всё решается маленьким особенным разговором.       Её телефон завибрировал. Экран осветился, новое сообщение. От Эммы.       Дженна не сразу прочла. А что, если совершить ошибку? Эти чувства, словно тихое, но ощутимое затишье после бури. Сначала была яркая вспышка: встречи, разговоры, смех, обмен историями и эмоциями. Казалось, что между ними возникает особая связь, лёгкость и взаимопонимание. Но постепенно этот огонёк начнёт тускнеть. Внутри появится легкая пустота и неопределённость. Будет ловить себя на мысли: «А что теперь? Почему всё так внезапно остановилось?». Каждое отсутствие сообщения или звонка становится маленьким уколом, будто невидимая стена выростает, и она не знает, как её преодолеть.       «Почему всё так произойдёт? О чём я думаю?» — нахмурилась брюнетка. Поддаться сомнениям намного легче, чем кажется. Может быть, это просто естественный ход вещей, короткая дружба, которая была нужна лишь на миг. И всё же внутри теплится надежда.       Дженна вздыхает, отбрасывая тревожные мысли, принимает ситуацию такой, какая она есть.       — Sea lo que sea, — можно ли это назвать попыткой сохранить внутреннее равновесие и не позволить погрузиться в сожаления? Да.       Наконец она прочла текст, и слова зазвучали в голове как живые:       «Siento lo de esta noche. Probablemente he hablado demasiado. No pienses que no fue así, me sentí bien. ¿Quieres venir a verme mañana? Sin Hunter. Me gustaría hablar, tal vez conocernos mejor. Si te sientes cómodo en el almuerzo».       Эти строки не требовали немедленной реакции, но сердце её почему‑то подскочило. В сообщении была простота, аккуратность и капля той самой невинной смелости, которую Дженна сразу почувствовала в Эмме, никаких амбиций, никакой режиссуры, просто приглашение быть собой.       «¿De inmediato? ¿Qué pasa si intentas atraerme a tu casa para matarme?»       Ответила Дженна, садясь на край кровати, телефон в руке, и на лице сама собой появилась улыбка, сначала слишком маленькая, почти невидимая, а затем растянувшаяся, согревающая.       «Bueno, si es así, morirás feliz, cocino bien y definitivamente te haré probar antes de morir)»       Дженна начала печатать ответ, выбирая слова аккуратно, но быстро.       «Gracias. Me encantaría. El almuerzo será genial».       «E invitar a un extraño a la casa es muy valiente:)»       Ответ пришёл сразу:       «Ir a casa de un extraño también es valiente:)»       «Te llamaré un taxi por la mañana, no te quedes dormido».       «Puedo llamar a un taxi yo misma».       «Seguro que sí. Pero déjame compensarte por tu estado de ánimo aparentemente molesto».       «No estoy molesta».       «Lo que tú digas».       «(¬､¬)»       Отправив сообщение, Дженна положила телефон на живот и, не спуская улыбки, закрыла глаза на минуту, позволяя себе погрузиться в ощущение.