Meu primeiro amor não foi um cara.

      Лондон.       Город встал из тумана, как старый аристократ, неохотно просыпающийся после бурной ночи с похмельем в виде гудящих автобусов, злобных голубей и вечного дождя, который лил не переставая уже третий день подряд. Улицы блестели, словно намазанные маслом: мокрые брусчатки отражали фонари с такой усердностью, будто пытаясь притвориться зеркалами из более богатой жизни. И посреди этого величественного уныния стояла она - Дженна Ортега. Двадцать два года. Португалка до мозга костей. С сердцем, которое всё ещё пело фаду даже под шум лондонского метро. С глазами, в которых одновременно жили море и вечный полудень Лиссабона, тот самый свет, что делает даже обыденность благородной.       Она приехала сюда не ради любви к Шекспиру, которого читала в школе через Google Translate, и не потому, что её пригласил на свидание принц Гарри, хотя кто бы отказался? Нет. Она приехала туда, потому что мир был слишком большим для одного Лиссабона. Она родом из Лиссабона.       Ах, Лиссабон! Город жёлтых трамваев-динозавров и старушек на балконах с кружевными скатертями вместо штор. Город горячего хлеба на закате и голосов рыбаков у дока Белену; город воспоминаний о первом поцелуе за углом церкви, где теперь растёт банкомат. Слово «Лиссабон» для неё было как запах, горько-сладкий, с примесью соли и корицы: трамвай, петляющий по утлому городу; старые плитки азулежу, что мерцали на стенах, словно память, покрытая глазурью; голос фаду, который заходил в душу, словно дождь, и никогда не кончался волной. Дженна любила этот город до боли, но любила ещё и новое, неведомое.       Но сейчас она здесь.       В Лондоне.       Где небо серое, как обложка справочника налоговой инспекции. Где люди спешат так быстро, будто опаздывают... Куда? К жизни? Возможно. И где никто, абсолютно никто не говорит португальским так тепло, как это делает её мама за чашкой galão в семь утра. Лондон встретил её туманом и запахом табака из сигарет, который здесь почему‑то всегда казался аристократичным. Крутые дома, выложенные кирпичом, как страницы старой книги, были переплетены линиями черных дождевых желобов. Красные двухэтажные автобусы рассекают улицы, как перышки в шляпе, а названия станций метро шепчут какие‑то свои загадки. Всё было красиво, но непроницаемо; как витрина магазина, наполненная товарами, которые умеют только смотреть на прохожих и никогда не приходят домой.       Дженна стояла перед входом в маленькую кофейню на углу Клеркенвелль-роуд под вывеской «Brew & Beware», которая звучала больше как предупреждение из средневекового романа про колдуний («Пей моё пойло... Но берегись»), чем название заведения общественного питания. Внутри пахло корицей со сладковатым привкусом разочарования: кто-то явно пережарил последние круассаны до состояния строительной пробки. На полке играл Radiohead - Creep. Очень подходящая музыка для чувства быть абсолютно непринятым во Вселенной без причины вообще, кроме родного языка.       — Mmm... Café com leite, por favor? — пробормотала Дженна баристке за стойкой, девушке лет двадцати семи со всклокоченным розовым ежиком над правым глазом.       Бариста медленно повернулась к ней.       — Чего?       Дженна помедлила одну секунду... Потом другую... Улыбнулась напряжённой полуухмылкой.       — К-кофе и молоко?       — О! Кофе с молоком? Конечно!       Как уже и стало понятно, её единственная, по её мнению, серьёзная ошибка - английский. В школе она была вечно занята более важными вещами: разговорами по‑португальски, уроками испанского с соседкой, разговором о том, как лучше расписывать свою жизнь. Английский же остался у неё где‑то в углу, пыльный и стеснительный. В Лондоне, где почти все говорили на английском, Дженна чувствовала себя как рыба, внезапно оказавшаяся в чайнике: вода та же, но пространство не её. Она терялась в речах, как прохожий теряется в переулке без вывесок. Первый день в новом районе был симфонией неловкости. Она шла по улице, держала карту в руках, и выглядело это как театральная сценка: карта - актёр, вечно указывающий пути, а Дженна - режиссёр, который никак не может убедить актёра заткнуться.       А однажды она попыталась купить хлеб с корицей в маленькой пекарне у угла. Бариста, молодой парень в тёмной рубашке, улыбнулся ей так, будто в его улыбке была инструкция по пользованию миром.       — Добрый день, что хотите заказать? — спросил он, и звук «что» ударил о её уши, как ледяная капля.       Дженна собрала в голове словечки, как кто‑то собирает ракушки на пляже: каждое красивое, но скользкое. Её ответ был смесью испанской интонации и португальской нежности:       — Um... Bollo de canela, por favor, — португальское «por favor» скользнуло по прилавку, как мягкая ткань.       Бариста поморщился, улыбка не исчезла, но глаза метнули вопрос.       — Прошу прощения? — повторил он медленнее, как будто говорил с картинкой для детей.       — Хлеб... E canela... коричневый... Não... Кориц... — Дженна попыталась включить английский, и это было похоже на старую лампу, которую трижды стукнули по плафону: начала мерцать. Бариста засмеялся не ехидно, а по‑доброму, с тёплой нотой.       — Ах, булочка с корицей! — воскликнул он. — Вам одну булочку с корицей. Хотите кофе?       Она кивнула и почувствовала в себе одновременно облегчение и смущение: как будто выпустила птицу из клетки.       Дженна выскользнула на улицу с кофейным стаканчиком в руках, как будто держала не напиток, а спасательный жилет в океане английской непроницаемости. Булочку она съела внутри. Вздох её вырвался из груди длинно и протяжно, словно финальный аккорд плохо сыгранного скрипичного концерта.       Она сделала заказ.       Никто не засмеялся. Никто не спросил: «Подожди... Ты хочешь выпить молоко? С кофе?» с таким выражением лица, будто она только что попросила поджарить котёнка на гриле.       — Finalmente... – пробормотала она, пряча голос в шарфе цвета заплесневелого авокадо, подарок тёти Элзы на Рождество прошлого года. «Ты должна быть яркой!», — говорила она, хотя Дженна чувствовала себя скорее как переоценённая кухонная тряпка.       Воздух был пронизан леденящей свежестью, не то чтобы зимой Лондон пытался быть красивым, нет. Он просто любил демонстрировать людям их собственную хрупкость каждый раз при порыве ветра между домами. Дождь больше не лил, теперь он инструктировал. Мелкая морось оседала на очках, которых у Дженны не было, но всё равно чувствовалась где-то глубоко внутри глазниц. Туман полз по земле, как ленивый шпион из плохого фильма, медленно и без плана побега.       Улицы Клеркенвелля были старыми друзьями нового времени: бруксайдные фасады 19 века гордо держались рядом с модными студиями йоги для людей с травмами среднего класса и кафе без названий, чтобы ты чувствовал себя исключительным просто потому, что знаешь о них. Она шла медленно, обхватив стаканчик руками так плотно, будто грела им душу. Пар из отверстия для питья поднимался тоненькой спиралью надежды. Первый глоток. Горячий сладкий удар молока и немного пережаренного эспрессо. Настоящий кофе от человека, который явно считает «кофе с молоком» универсальной категорией напитков рядом со «слезой ангела».       — Dios mío, qué mierda, se está cocinando aquí... – прошептала она себе под нос уже от чистой истерики радости.       Прохожие мимоходом покосились на девушку, говорящую сама с собой сквозь шарф.       — Псих? — предположил бизнесмен в тренче цвета расплесканной лавки, называется «Burberry beige», хотя никто из тех людей никогда не был рядом ни с одним настоящим бурберри. «Путешественница!» – мысленно ответила ему Дженна беззвучным вызовом свободной духом женщины тридцатого уровня языковых компетенций. Каждый шаг по мостовой отзывался эхом воспоминаний: Лиссабонский свет играл за веками другое кино, там дома были разукрашены кафельными плитками ручной работы; там дети катались по набережной; там старые мужчины играли домино у входов в закусочные и кряхтели при каждом ходе так громко, будто делали важнейший государственный выбор страны.       А здесь?       Здесь ей нужно три минуты объяснений ради того, чтобы купить чашку жидкости тепловатой степени опасности!

***

      Лондон в этот день был одновременно театром и базаром. Тусклый небосвод, привычно покрытый платком облаков, деликатно пробовал светом просочиться между рядами шатров, и каждый луч, как щедрый режиссёр, подсвечивал чьи‑то руки, чей‑то товар и чужие улыбки. Международная ярмарка уличных искусств развернулась вдоль набережной, где булыжная мостовая держала ещё остаточное тепло утра, а воздух был насыщен запахами: жареных каштанов, карри, свежего хлеба и горьковатой дозы эспрессо. Разговоры на десятке языков смешивались в одну цветную кашу, похожую на соус: резкие французские согласные, мелодичный испанский.       Хантер Дуэн шагал по аллеям ярмарки, как человек, у которого есть карта уязвимых сердец и план их покорения. Он подходил к каждой девушке с тем самоуверенным улыбчивым приёмом, который обычно работает в кино: лёгкий наклон головы, вопрос‑шутка и, если повезёт, номер телефона, который сам по себе похож на выигрыш в лотерею. Эмма Майерс шла за ним тише и спокойнее, она не участвовала в поединке за внимание, она скорее коллекционер: собирала впечатления, вещицы, истории. Иногда останавливалась у прилавка с крошечными серебряными подвесками, иногда трогала грубую текстуру вязаного шарфа, иногда просто смотрела на людей, как на экспонаты.       — Хантер, — сказала она, когда он вновь пустил в ход тот самый «обаяшка‑приходи‑на‑чай». — Ты уверен, что к каждой девушке нужно подходить?       Парень не обижался. Хантер иронично усмехнулся, поправил воротник куртки и махнул рукой, будто отмахивался от назойливого мухи.       — Какой ты скупердяй по отношению к романтике, — парировал он. — Где ещё попробовать судьбу? Здесь, между палаткой с индийским карри и стендом с винилом, лучшие сцены для свиданий. И вообще, я изучаю диалекты флирта.       Эмма фыркнула, но глаза её блеснули; это было редкое сочетание упрямства и мягкости, которое Хантер знал как свою любимую мелодию. Они подошли к стенду, который Эмма знала не понаслышке. Чёрный лист бумаги лежал прямо на тёплом асфальте, по краю - крышки от банок, использованные как палитры, рассыпанные батончики темперных красок, жестяные банки с кистями, некоторые из которых были настолько закопчены, что выглядели как участники памятного пожара. Художник, худой молодой мужчина с загорелым от солнца лицом и тёмными глазами, стоял на корточках и двигал ладонью по бумаге, словно дирижёр, указывающий оркестру, где наступит закат. На листе уже разворачивался цвет: плотные полосы алого, пурпурного и золотого оттенка, смешанные так, будто реальный вечер сам пришёл на помощь кисти.       Эмма узнала его, потому что видела его чаще других, на Регент‑стрит под кофейнями, на South Bank между собаками и туристами, иногда у моста, где тот оставлял свои работы сушиться на перилах. Он всегда работал на виду, и его картины, напротив всех правил логики, смотрелись так, словно каждая могла заменить настоящее небо.       — День добрый, Лука, — поздоровалась она, не скрывая лёгкого удивления и тёплой привязанности. — Ты снова продаёшь свои... Э... Рисунки. Наверное, сейчас на них очередь.       Художник поднял лицо и улыбнулся, улыбка была уставшая, но честная.       — Привет. Ага, сегодня хорошая погода, по крайней мере, для продаж, — ответил он с лёгким акцентом, и в этом акценте была история: какие‑то южные берега, недописанная поэма, может быть, маленький город, где солнце прорастало в плитку. — Ты хочешь посмотреть?       Эмма опустилась на корточки рядом, чувствуя под собой тёплый асфальт, и наклонилась к листу. Краски пахли синтетикой и свежестью, и этот запах, смешиваясь с ароматом карри и хлеба, становился чем‑то почти опьяняющим. Она провела пальцем по краю одной из пятен, как будто надеясь, что мгновение можно потрогать.       — Ты делаешь их для людей, — сказала она, почти не поднимая глаз. — Но почему они такие дорогие на ярмарке? Я видела таких же, как ты, на тротуаре. Там цена свободная. Здесь - как в галерее.       Лука усмехнулся и пожал плечами.       — Потому что ярмарка - механизм, — ответил он. — Механизм, что превращает уличный шёпот в аукционный крик. Люди платят не только за картину, они платят за идею: «Я купил закат на международной ярмарке в Лондоне, и это делает меня богаче заключённым смыслом».       Хантер тем временем пытался уговорить одну девушку из соседнего стенда поделиться минутой внимания. Она вежливо улыбнулась, но её руки были заняты упаковкой керамических чашек, а глаза - расчётливым выражением продавца, который знает цену каждой секунде. Его флирт развалился под напором торговли, и он вернулся к Эмме, притворно оскорблённый.       — Ты что, даешь нам скидку? — засомневался Хантер, подмигнув. — Я тоже хотел бы купить закат, но у меня в карманах камешки и старые билеты на автобус.       Эмма посмотрела на него с той самой иронией, которая у неё была по отношению к мелким драмам.       — Возьми вафельку у той француженки, она продаёт их за фунт, — предложила она. — Это более доступный способ ухватить себе счастье.       Лука, слушая их, взял кисть помельче и, чуть сместившись, предложил показать тонкий приём: как он смешивает бархатистую пурпурь с оранжевым, чтобы создать эффект «падающего в море солнца». Его пальцы работали ловко, и Эмма невольно заметила, как у него руки пахнут маслом.       Хантер дошёл до самой границы ярмарки, туда, где палатки постепенно редеют и шум смешанных языков становится редом голосов, как будто сам город решил приглушить аплодисменты. Он искал цель для интрижки так же настойчиво, как коллекционер ищет редкую марку, с улыбкой, планом и лёгким презрением к тем, кто не умеет делать ставки. И увидел её: брюнетку, стоящую у столика с брелками - маленькими кусками камня, подобранными под цвет глаз, аккуратно разложенными, словно крошечные версии планет. Она стояла неподвижно, словно мраморная статуя, вокруг неё - люди, запахи уличной еды и мерцание палаток, но её мир был маленьким и заполненным этими камешками, как если бы каждое украшение было возможностью поймать чужой свет. Хантер собрал мужество и элегантность в кулак, театральный жест, который ему удавался удивительно естественно, и двинулся к ней уверенной походкой, той самой, когда шаги кажутся заранее расчерченными, а глаза - подконтрольным инструментом.       Он подошёл с ухмылкой, той самой ехидной улыбкой, что умеет одновременно очаровывать и провоцировать. В его губах родился комплимент: о её глазах, о том, что камни не в силах описать ту красоту, которую они пытаются копировать.       — Твои глаза... Никакие камни не смогли бы передать их красоту, — он ухмыльнулся, рассчитывая на улыбку и смущение. Но ответа не последовало. Дженна не поняла ни слова; её внутренний мир не воспринимал эту речь, она говорила по‑другому, и английская фраза не нашла отклика. В её глазах промелькнуло недоумение, не столько холод, сколько чистое удивление: ярмарка вокруг шумела, люди спешили, а перед ней внезапно возник человек с ухмылкой, произнёс что‑то важное и утончённое, и это «что‑то» прошло мимо, не зацепив ни одного знакомого слова.       — Com licença?       — А-а?       Хантер, в свою очередь, не понимал её; между ними лежал невидимый водораздел языков. Он говорил на том языке, на котором умел служить своему обаянию, она - на языке, который была готова отдать сердцу и памяти. Дженна вздыхает и произносит что‑то на испанском, коротко, чуть насмешливо и без лишних слов.       — Hablo español, lo siento, — по идее, испанский в Лондоне встречается чаще, чем португальский; это не утешение, а просто факт, который Дженна сама ненавязчиво констатирует. Хантер ловит одно слово - «español», и оно срабатывает в нём как сигнал. Это слово отбрасывает в памяти образ: Эмма, сидящая с книгой слов и фраз, которую она пополняет год за годом, французский, португальский, испанский. В этом списке Хантер видит спасительную ниточку. Он с трудом объясняет Дженне, чтобы та никуда не уходила и ждала его; слова выходят прерывисто, с той самой лёгкой неловкостью, что бывает у людей, торопливо пытающихся исправить промах. В его голосе слышится смесь надежды и деловой решимости, нужно схватить возможность, и времени мало, потому что ярмарка живёт своей скорой сменой лиц.       Он рвётся с места. Направление его - скамейка, где Эмма сидит, уткнувшись в телефон и переписываясь. Эмма отрывается от переписки, встаёт; в её движении нет драматизма, скорее лёгкое любопытство.       — Чего тебе?       — Помоги, пожалуйста! Я такую красотку урвал, но она на испанском бухтит, а я не знаю этого языка... Ты же учишь его как раз, поработай переводчиком! — в его голосе слышится надежда.       — А мне что с этого? Сам разбирайся, я в твоих очередных интрижках участие не принимаю, — та сразу качнула головой. Хантер взял её за локоть, топчась на месте.       — Эмма, прошу, я тебе булочку куплю в твоей любимой пекарне, — попытался он, и... Эмма соглашается неохотно: в её жесте читается мягкое раздражение и одновременно та готовность прийти на помощь, которую Хантер знает не хуже собственного имени.              — Вот она, — говорит Хантер с едва заметной усмешкой. Эмма остановилась, уставившись на девушку. Та сидит на скамейке, её стройное тело словно вырезано из фарфора. Длинные иссиня-черные волосы ниспадают каскадом, обрамляя лицо с выразительными, точёными чертами. Кожа её бледная. Глаза её - это отдельная история. Глубокие, тёмные до самой бездны, они смотрят с такой непроницаемой отстранённостью, что кажется, будто она читает мысли, не произнеся ни слова. Взгляд острый и проницательный, с лёгким оттенком мрака и задумчивости.       Эмма невольно задерживает взгляд на её выразительных скулах и аккуратном носу, губы девушки поджаты в серьёзном, чуть угрюмом выражении. В этом лице нет ни капли фальши.       — Ну что скажешь? — спрашивает Хантер с иронией, наблюдая за реакцией Эммы.       — Красивая… — выдыхает Эмма, чувствуя, как внутри что-то щёлкает от восхищения и лёгкого раздражения. — Ты действительно умеешь выбирать.       Хантер улыбается, явно довольный собой.       — Конечно. Только лучшие для лучших.       Хантер подталкивает Эмму к Дженне. Та, опомнившись, наконец произносит на испанском:       — Mi amigo Hunter no habla español, pero quiere conocerte, — слова лёгкие, с оттенком удивленной нежности, но в них слышится недомолвка и одновременно приглашение. Дженна чувствует огромное облегчение, как будто в её маленьком острове португальско‑испанской речи вдруг появляется мост; улыбка расползается по лицу, тонкая и спокойная, и она отвечает тем же языком, тёплым и ровным:       — No me importaría.       Эмма переводит Хантеру:       — Она не против.       Хантер улыбается, эта улыбка краткая и победная, как будто он только что нашёл нужную монету в кармане.       — Скажи ей, что она очень красивая и что я очень рад, что встретил её!       — Hunter dice que eres muy guapa. Se alegra de haberte conocido.       Дженна кивает, слегка улыбаясь; в этом кивке тихое согласие и мягкая благодарность, как ответ на комплимент. Эмма же чувствовала себя немного неловко, собственно, как и Дженна.       — ¿Cómo se llama? — спросила Дженна.       — Hunter, — тихо ответила Эмма, разглядывая камни под ногами.       — No a él. Ti, — Дженна покачала головой, и Эмма подняла голову, растерянно посмотрев на неё.       — Emma.       — Es un nombre muy bonito, — Дженна тихо усмехнулась. На лице Эммы неосознанно расцвела улыбка, а Хантер слегка нахмурился.       — Эмма, что она говорит? — спросил он ненавязчиво, слегка ткнув её в плечо.       — Просто сказала, что у меня красивое имя, — спокойно ответила шатенка, бросив на него короткий взгляд, прежде чем вновь опустила голову, устремив взор на камни под ногами.       Они долго гуляли по ярмарке, смеялись и развлекались; смех их растекается между шатрами, как ручей, смазывая острые углы дня. Хантер скачивает переводчик и старается разговаривать с Дженной сам, теребя телефон в руках, но понимание всё ещё проскальзывает мимо, как свет между пальцами: ответы Дженны ускользают, фразы сыплются обрывками. По большей части Дженна говорит с Эммой, а Хантер идёт рядом, хмурясь, раздумывая, как лучше попытаться привлечь её внимание, в его морщине на лбу живёт настойчивость и лёгкая растерянность одновременно, как у человека, который внезапно обнаружил, что правила игры поменялись.       Время растягивается: ярмарка постепенно теряет громкость, палатки замедляют голос, и по краям становится прохладнее; фонари начинают бросать тонкие полосы света на булыжник, а тени становятся длиннее. Когда уже стемневает и они собираются разойтись, Эмма подталкивает Хантера.       — Проведи её хотя бы до дома, — говорит она тихо, почти как просьба, в которой слышится забота и остаток упрёка.       — Не хочу потом идти по темноте домой, как раз собаки развелись в нашем районе, — говорит он, и в этих словах слышится и практичность, и капля трусости, и попытка укрыться за удобным доводом. В голосе лёгкая защищённость и явная отговорка.       Эмма вздыхает; вздох у неё не трагический, а человеческий, смесь усталости и смирения, с примесью той самой ответственности, которую она не умеет отшвырнуть. Она решает сама пойти с Дженной, понимая, что та не местная и может потеряться, а сама Эмма здесь живёт и знает каждый уголок.       — Te acompañaré, — говорит она тихо, подталкивая Дженну. — ¿Dónde vives?       — El hotel Baker Street, — тихо ответила брюнетка. Тусклый свет мерцает в полумраке, освещая лица идущих по тротуару девушек. Дженна и Эмма неспешно идут по дороге, не зная, что сказать. Мимо них то и дело проезжают машины, изредка проезжают автобусы.       — Dijiste que venías de Lisboa, — вдруг заговорила Эмма. Дженна, тихо шагая рядом, бросила на Эмму короткий взгляд. Тусклый свет от фонаря отражался в её глазах, придавая им небольшой блеск. Она пару секунд молчала, потом тихо ответила:       — Sí, es originario de Portugal, — и после небольшой паузы добавила. — ¿Eres de Londres?       — Vivo aquí, — Эмма тихо усмехнулась, кивнув. — ¿Por qué elegiste Londres? ¿Por qué no Francia? América, después de todo...       Дженна на мгновение задумалась над ответом, потом ответила тихо:       — Siempre me ha gustado Londres en las películas. Es hermoso, acogedor, tranquilo... — она остановилась, оглянулась по сторонам, рассматривая город в ночной темноте, и добавила: — Y he oído que Londres es un lugar para empezar de cero...       Эмма промолчала, не спрашивая больше об этом. Она понимала, что у всех своё прошлое, и если Дженна захочет, то она сама посвятит её в подробности. Сейчас копаться нет смысла, они даже дня не знакомы. Поэтому она просто кивнула, не давая волю любопытству. Она просто пошла дальше, руки в карманах кожаной куртки, шаг в такт Дженне.       — Aquí es realmente posible desaparecer si es necesario, — тихо сказала она. — Pero también puedes encontrarte a TI mismo. Londres es así, no deja ir a los que lo sienten.       — ¿Te gusta hablar con citas? — Дженна хихикнула.       — Me gusta decir la verdad, — она кивнула, слегка улыбнувшись.       — Contigo cómodo, — вдруг произнесла Дженна, и Эмма моргнула, посмотрев на неё. — Solo tómalo como un cumplido.       Эмма остановилась вместе с Дженной и развернулась к ней. Отель возвышался перед ними темным массивным зданием с ярко освещенным фойе, наполнявшим темноту ночи тусклым светом. Дженна посмотрела на Эмму пару секунд, потом произнесла тихо:       — Gracias por traerme, — Дженна на мгновение замолчала. — Te di mis contactos, ¿verdad? Envíame un mensaje cuando estés en casa.       — Lo que tú digas, — Эмма кивнула. Дженна ещё пару секунд смотрела на неё, будто хотела сказать что-то ещё, но ничего не сказала. Только ещё раз поблагодарила её тихим кивком и отправилась внутрь отеля. Дверь за ней захлопнулась, и Эмма развернулась, направляясь обратно с глупой улыбкой на лице.