Описание
Парень, покоривший немало сердец, стремится завоевать новое, но что, если она уже занята... И не им?
Примечания
В работе будут присутствовать диалоги на португальском (британском), однако я не носитель данного языка и особо даже не учила его. Поэтому работаю через переводчик, и если что-то неправильно, то не бейте
Посвящение
Надеюсь данная работа вам понравится. У меня было жуткое желание воплотить эти мысли в текст)
Часть 5
19 ноября 2025, 01:22
Дженна на секунду замолкла. Узнать получше? Много раз она слышала эту фразу, но от Эммы это звучало будто как-то... По-особенному, что ли. И ответ вырвался из её уст, прежде чем она его смогла обдумать.
— Mutuamente. Eres interesante para mí, y me encantaría conocerte también.
Губы Эммы дёрнуло в едва заметной усмешке, словно она ждала какого-то иного ответа и была удивлена его откровенностью. Она наклонила голову на бок, внимательно глядя на Дженну. Быстрый взгляд скользнул по её губам, а затем вернулся к её глазам, задерживаясь на них, словно желая запечатлеть в своей памяти каждую деталь.
— Muy bien, — сказала Эмма тихо и замолкла.
— ¿Qué estás haciendo?
Эмма моргнула, словно выходя из своих мыслей, и перевела взгляд с её губ на лицо, стараясь казаться равнодушной, хотя на самом деле она внимательно следила за каждым её жестом и каждым мимолётным изменением выражения лица. Даже странно.
— Sólo pensé, — ответила она тихим голосом, качая головой. — Eres así... no es lo que esperaba, ya sabes... No importa. Ahora vuelvo.
А Дженне оставалось только наблюдать, как та уходит на кухню. На несколько мгновений в гостиной воцарилась тишина, а после оттуда начал доноситься тихий звук посуды. Разнообразные металлические звуки ложек и вилок, тихие хлопки и звук льющейся из чайника воды. Эмма вернулась через пару минут с двумя тарелками. Ньокки аккуратно уложены на белоснежной тарелке. Их мягкая, слегка румяная поверхность переливается едва заметным золотистым оттенком, а каждая фигурка будто приглашает окунуться в бархатистую текстуру. Сверху них струится тонкая ниточка острого соуса, насыщенного, глубокого красно-оранжевого цвета, который контрастирует с пастельной нежностью ньокки. Соус нежно обволакивает каждую штучку, придавая блюду аппетитный блеск и обещая пикантный взрыв вкуса. По поверхности разбросаны мелкие крошки ароматных приправ, ярко-зеленые листочки свежего базилика, тонко нарезанный чеснок и щепотка красного перца, которые не только украшают композицию, но и добавляют изысканную пряность.
Дженна удивлённо моргнула, глядя на две тарелки, стоящие на столике перед диваном.
— ¿Te gusta experimentar en la cocina?
Эмма пожала плечами в ответ, стараясь прятать свою улыбку. Ей нравилось наблюдать за реакцией Дженны, наблюдать за её взглядом, скользящим по поданному блюду, за едва уловимыми жестами и эмоциями, скрываемыми за тонкой маской спокойствия. Она села рядом с ней и кивнула.
— Siempre me ha gustado cocinar, sí. Así que si no te gusta, no te enojes.
— ¿Estudiaste tú misma? — Дженна уселась поудобнее, а Эмма взяла пульт, включая телевизор. — ¿O enseñó quién?
Эмма нажала на пару клавиш на пульте, заходя на «Netflix», и бросила взгляд на Дженну, усмехнувшись про себя. Она легонько качнула головой в ответ на вопрос.
— En su mayor parte, — сказала Эмма спокойно. — Aprendiste. De Internet, libros de cocina y videos de cocina. Así que no te preocupes, te envenenaré.
— Muchas gracias, me encantaría, — Дженна тихо рассмеялась.
Эмма улыбнулась в ответ, но не отвела взгляда. Она наблюдала, как Дженна смеётся, редко и тихо, будто каждый смех вырван из глубины. И ей захотелось услышать его снова.
— Entonces inténtalo, — сказала она мягко, протягивая вилку. — Y honestamente, di: delicioso o nunca volveré a acercarme a la estufa.
Дженна взяла вилку, аккуратно накрутила один из ньокки и осторожно поднесла ко рту. Секунда, и её глаза слегка расширились.
— Hombre... — вырвалось у неё почти шепотом. — ¿Bromeas? — текстура была идеальной: мягкой, как облачко, но с лёгким упругим сопротивлением на зубах. Внутри бархатистая начинка, тающая на языке. Соус оказался горячим, но не обжигающим, острота вспыхнула медленно, как зарево заката, раскрываясь слоями, сначала сладковатый томатный фон, затем дымчатый чеснок и в конце тонкая жгучесть красного перца. Базилик придавал свежую прохладу по краю вкуса, будто летний ветер скользнул между горячими волнами. Она медленно проглотила и посмотрела на Эмму с настоящим восхищением. — Si es tu mala comida... Entonces tengo miedo de imaginar lo que sucederá cuando realmente quieras golpear a alguien.
На лице Эммы появилась легкая усмешка, которая выражала едва заметное чувство собственного превосходства. Но внутри у неё всё сжалось от реакции Дженны, от её искренних слов и восхищённого взгляда. Она наклонила голову и отвернулась, стараясь скрыть своё волнение.
— No me hagas una anfitriona demasiado perfecta, — сказала она тихо. — Tal vez solo suerte.
— O tal vez solo necesitas aprender a aceptar cumplidos. En serio, es lo mejor que he podido probar, — Дженна отложила вилку, улыбаясь.
Эмма перевела на неё взгляд и на секунду замешкалась, а затем отвела глаза, не в силах удержать серьёзный вид, когда Дженна так искренне хвалила её кулинарные способности. На её губах появилась легкая улыбка, а щёки слегка зарделись от смущения.
— Detente o te creeré, — сказала она тихо, пытаясь скрыть своё очевидное удовольствие. — Mejor elige una película.
Дженна лишь усмехнулась, задумчиво откидываясь на спинку дивана.
— Solo tengo dos sugerencias. «Mi novio es un asesino» y «la Llamada de los antepasados». No puedo recordar otro.
Эмма скрестила руки на груди и приподняла бровь, глядя на неё с вызовом.
— «¿Mi novio es un asesino?» ¿En serio? ¿Quieres ver una comedia romántica sobre un asesino y una chica que se enamora de él? — она помолчала. — ¿O estás soñando con este tipo de héroe?
— ¿Quieres que te golpee?
— Pon «mi novio es un asesino».
***
Маленькая Эмма сидит на кухне и не отрывает глаз от конфорки. Пламя играет под кастрюлей, как маленький упрямый дракон, голубое ядро и языки оранжевого по краям, которые то пригибаются, то выпрямляются. Эмма будто изучает его не как источник тепла, а как сложный механизм, с той же сосредоточенностью, с какой другие дети разглядывают часы или электрические схемы. В её лице смесь любопытства и торжествующей важности, знание, которое приближает её к самостоятельности, почти ощутимо на кончиках пальцев. Николь сидит за столом и глядит на дочь поверх журнала из супермаркета. Страницы журнала блестят рекламными фотографиями и большими заголовками, обещающими «сэкономить» и «восхититься», и в этом визуальном шуме её взгляд постоянно возвращается к одному единственному очагу - Эмме. Документы лежат рядом, аккуратные стопки бумаги, печатные строки и подписи, которые могли бы подождать. Николь улыбается, и улыбка эта невольная, старая и тёплая, она не осознаёт момент, когда губы расходятся, просто чувствует, что внутри что-то мягко тает. В духовке стоит сочная лазанья. Запах томатов и расплавленного сыра наполняет кухню, мягко накатывая на ноздри, оставляя ощущение домашнего уюта и чего-то чуть более серьёзного, почти как обещание праздника, если не семейного, то хотя бы гастрономического. Из сковороды доносится шипение сырных палочек, аккуратные корочки образуются, тонкие пузырьки жира бликуют на поверхности, и от каждого щелчка растёт маленькая симфония хруста, которой вполне достаточно, чтобы ускорить дыхание юного гурмана. Эти сырные палочки они не сами приготовили, их брали на заказ, и в этом есть своя смешная честность. Каждая суббота устроена по закону ритуала, вместе они готовят что-нибудь, с интересом пробуют и потом устраиваются на диван, чтобы пересмотреть любимые фильмы и комедии. Этот распорядок успокаивает и освобождает одновременно, в нём есть предсказуемость, как в ходах шахматной партии, и лёгкая импровизация. Николь уже давно не спорит с этим ритмом. Она знает, что для Эммы эти субботы не просто кулинарные эксперименты, а уроки жизни в миниатюре, как ждать, как пробовать, как падать и сразу же поднимать ложку. Кухня вокруг них словно живой ландшафт: старый стол с мелкими вмятинами и кругами от чашек, накрахмаленная скатерть, по краям которой успели скапливаться крошки и пятна от соуса, занавески, которые то и дело продувают сквозняком, и бойкий часовой механизм на стене, который отсчитывает время их маленьких церемоний. Свет лампы мягко падает на рабочую поверхность, подчеркивая блеск ложек и отражения в стекле духовки. Николь снова смотрит на Эмму и думает о том, как эта маленькая девочка рвётся к самостоятельности. В этом желании нет бунта, только стремление попробовать мир своими руками, почувствовать. Материнская усталость отступает перед этим напором, сопротивляться как-то глупо и бессмысленно, ведь сопротивление - это попытка удержать то, что по сути должно идти дальше. Она улыбается и кладёт журнал в сторону, оставляя бумаги нетронутыми. Эмма шевелит пальцами у края стола и, не отрывая взгляда от огня, произносит тихо, почти сама с собой: — Будет вкусно... — Эту еду готовила моя дочь. Тут без споров. Эмма улыбается, ведь это, по сути, первый раз, когда она сама узнала, что сыр начинает пузыриться и тянуться, первый раз, когда запомнила рецепт, не разглядывая чужие пометки. Николь тем временем вновь взяла журнал. — Мам? — Эмма подняла взгляд. — А когда лазанья будет готова? — А когда ты перестанешь спрашивать каждые три минуты, тогда и будет готова, — ответила Николь, не отрывая глаз от журнала, но уголок её губ дрогнул в едва заметной улыбке. Её пальцы нервно теребили край страницы - привычка из детства, которая никуда не делась. Эмма фыркнула. — Я же просто хочу знать! Мне нужно планировать! — Планировать? — Николь наконец подняла глаза поверх журнала. На лице было написано чистейшее удивление с привкусом насмешки. — Девочка моя... Тебе восемь лет! Твоё самое важное планирование сегодня вечером - успеть заснуть до десяти. — Мам, — серьезно протянула Эмма. — Я уже взрослая по кулинарным меркам. Николь прикрыла журнал ладонью и рассмеялась вслух. — О да? Так вот тебе взрослое испытание: пока я допью чай, – она указала на кружку рядом с собой. — Проверь-ка сырные палочки перед тем, как они начнут гореть больше духовки. Эмма немедленно соскочила со стула словно катапульта подбросила её маленькое тельце вперёд. — Аккуратно! — крикнула Николь, когда дочь налетела на угол стола, едва не сбив банку с орегано. — Вот так и начинаются кулинарные трагедии. — Прости, мам! — Эмма прошагала к плите и встала на стульчик ногами, заглядывая в сковородку. Точнее, вглядываясь в запотевшую крышку, пытаясь увидеть очертания сырных палочек. Николь снова потянулась к своей кружке и сделала глоток, наблюдая за дочерью. Она видела то беспокойство, с которым та разглядывала крышку, слышала её легкое бормотание под нос. Дочь была сосредоточена настолько сильно, что совсем не осознавала, что бормочет вслух. — Мам, не видно ничего, — Эмма обернулась, указывая пальцем на сковородку, а затем потянулась к горячей ручке крышки. Из уст Николь вырвался сдавленный стон, и она мгновенно вскочила со своего места, едва не опрокидывая стол, и подхватила Эмму на руки, отвлекая от кухонного очага до того, как та успела коснуться пальцами ручки. — Нет, нет, нет! — говорила женщина. — Не трогай! У тебя пальцы обгорят, глупенькая. Эмма вздрогнула, рефлекторно отдёрнув руку, прижав к груди. Она с любопытством покосилась на ручку сковороды, а потом растерянно посмотрела на мать. — А как тогда? — А как тогда? — повторила Николь, держа её на расстоянии, но уже смягчая голос. — Вот так, — она потянулась к ящику под столешницей, выдвинула его одним резким движением и достала деревянные кухонные щипцы с потёртой ручкой, старую, но любимую. Маленькое чудо кухонной археологии, наследие бабушки. С её помощью она аккуратно приоткрыла крышку сковороды у самого края. Пар вырвался клубом, обнажив золотистые палочки с хрустящей корочкой по бокам и тонкими нитями расплавленного сыра внутри. — Видишь? Послушай меня, — сказала Николь мягко, но серьёзно. — Я знаю, тебе очень хочется помогать на кухне. И я горжусь тем, что ты такая у меня старательная. Но, пожалуйста, давай в следующий раз, если ты не понимаешь, как сделать что-то, ты будешь спрашивать меня, договорились? Я ведь всегда тебе помогу, помнишь? — Хорошо, мам. Договорились, — Эмма кивнула головой, слегка улыбаясь. Девочка спрыгнула на пол и взяла тарелку со стола, а потом сорвала две больших белых салфетки. Поделив их на две, она положила их на тарелку друг на друга, а потом поставила тарелку рядом с плитой, чтобы мама могла выложить готовые сырные палочки туда. Салфетки на тарелке были для того, чтобы только приготовленные сырные палочки не прилипли к поверхности тарелки и не утонули в масле, которое будет с них стекать. Таким образом, масло впитается в салфетки. Николь покосилась на аккуратно расставленные предметы и с улыбкой одобрительно закивала. Женщина аккуратно переместила сырные палочки на салфетки в центре тарелки. Каждое изделие хрустело и источало приятный аромат жареного сыра. — А лазанья уже готова? — снова нетерпеливо спросила Эмма, слегка дёргая за край футболки Николь. Николь вздохнула, стараясь казаться рассерженной за постоянные одинаковые вопросы, но губы непроизвольно тронула легкая улыбка. Она повернулась к духовке, нащупала ручку и открыла дверцу, наполнив кухню запахом сочной итальянской пасты и томатного соуса. — Готова, — ответила Николь. — Может, пойдёшь выберешь фильм? — Нет, я помогу! — Эмма упрямо закачала головой, с уверенностью скрещивая руки на груди. — Я могу сделать чай! Николь приподняла бровь, разглядывая дочь, ту, что стояла перед ней с такой решимостью, будто собиралась штурмовать кулинарный Олимп. На её лице читалось всё: и гордость за свои «кулинарные достижения», и ожидание аплодисментов от мамы хотя бы за один правильно поставленный стакан на стол. — Ты хочешь помочь с чаем? — переспросила она нарочито медленно. Эмма кивнула так энергично, что хвостик зашлёпал по спине. Она уже топталась у самого чайника. Николь подошла ближе и взялась за ручку чайника первой. — Ладно, ты можешь помочь. Но только не надевай ту грязную тряпку из раковины! Вот эту, — она вытащила из ящика ярко-красную варежку с принтом морской звезды и протянула дочери. В прошлый раз Эмма взялась не за ручку. Приложила ладонь к чайнику и сильно обожглась, а потом плакала так громко, что в соседнем доме могли услышать. В целом, это не оправдание, однако после того случая Эмма сама решила надевать всегда варежку. Эмма скривилась так смешно и театрально, будто ей предложили что-то неземное. — Это же для малышей! — Именно поэтому ты её сейчас наденешь, — парировала Николь без тени жалости. Эмма закатила глаза, но кивнула, а потом вдруг снова заговорила: — А в этот раз папа придёт с нами кушать? Николь замерла. Не полностью, только на мгновение, так коротко, что кто-то посторонний мог бы и не заметить. Но её пальцы сжались вокруг ручки чайника чуть сильнее, чем нужно. Глаза опустились вниз, будто искали ответ между плитками пола. — Мам? Николь моргнула, и взгляд снова вернулся в реальность. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и улыбка, хоть и не совсем натуральная, всё-таки появилась на её губах. — Он приедет, — ответила она мягко. — Обязательно приедет. А сейчас надевай варежку и помогай мне с чаем...***
Из воспоминаний Эмму вывел небольшой толчок в плечо. Девушка потерла глаза, переводя взгляд на окно, за которым уже стемнело. Эмма моргнула, осознав, что прошло гораздо больше времени, чем она думала. Она посмотрела на Дженну, которая мирно спала, устроив голову у неё на плече, а потом перевела взгляд на экран телевизора. Фильм давно закончился, а на экране мигал логотип «Netflix». Она вздохнула, откинув голову назад и прикрывая глаза. Однако Эмма сразу почувствовала, как голова девушки соскальзывает с её плеча, и открыла глаза. Она поспешно наклонилась вперёд, успев придержать голову Дженны, чтобы она не ударилась о спинку дивана. Мягко положив голову Дженны себе на колени, она посмотрела на её лицо в тусклом свете экрана телевизора. На лице девушки было удивительно спокойное и расслабленное выражение. Эмма смотрела вниз, на лицо Дженны, и её пальцы почти сами собой начали гладить длинные чёрные волосы. Мягкие, как шёлк под лунным светом. Движения были медленными, неосознанными. В голове снова прокручивались кадры вечера. Они посмотрели три фильма вместо одного, сначала «Мой парень - киллер», потом она предложила «Очень плохие мамочки», а затем Дженна взяла пульт и выбрала «Зов предков». Ни один из фильмов так и не закончился по-настоящему, их постоянно перебивали вопросы. Сначала это был флирт словами, потом смех над глупыми цитатами из фильмов, потом шепот во время напряжённых сцен... И вот уже они говорили о своих страхах, детстве под дождём. О том, как Дженна любит молчание больше разговоров Эмма узнала столько нового о ней за этот вечер: что она боится забыть лица людей перед сном, что любит представлять себя там, где никогда не была и многое другое... А Дженна? Она тоже узнала многое об Эмме, что та готовит теперь только тогда, когда уверенно себя чувствует, что ненавидит яркий свет, потому что он слишком многое показывает... Сейчас же всё замерло. Эмме стало странно легко внутри, тепло разливалось где-то между рёбрами. Раньше ей не было так комфортно просто быть рядом конкретно с кем-то. Без мыслей о времени или следующих шагах. Не нужно было играть роль идеальной хозяйки или скрываться за маской уверенности. Здесь она была... Собой? Её взгляд задержался на щеке Дженну, чуть бледнее остальных мест от усталости после сегодняшнего дня... И её пальцы невольно провели по контуру челюсти девушки. Эмма вдруг смотрит на часы и понимает, что уже довольно поздно, за окном становится темно. Темнота, которая съедает очертания домов и оставляет лишь рассыпанный свет фонарей. В глазу часов отражается бледный прямоугольник окна. Сначала она собирается разбудить Дженну, но образ уставшего лица, который ещё держится у неё перед глазами, убеждает Эмму промолчать. Решение дать ей выспаться приходит легко, с той тихой самоуверенностью, какую имеет только тот, кто готов взять на себя маленькую заботу и без лишних разговоров выполнить её. Она подхватывает Дженну на руки. Дыхание Дженны ровное, негромкое, оставляет на шее Эммы тёплое облако. Волосы Дженны пахнут шампунем и утомлённой повседневностью, этот запах кажется одновременно знакомым и немного жалостливым. Коридор под ногами шуршит старым ковровым покрытием. Стены, украшенные фотографиями и простыми картинами, отбрасывают длинные тени, которые скользят вслед за ними, будто не желают отставать. Эмма переносит Дженну в соседнюю комнату, где стоит мягкий диван, обивка проваливается под весом. Плед немного поношенный, с ниточками на краю, но уже готов принять тело. Он ложится на плечи, образуя тёплую куполоподобную защиту, край слегка касается подбородка. Эмма опускается на цыпочки, чтобы поправить покрывало. Она выключает свет, щёлк, который кажется громче всякого слова в тишине. Комната ныряет в полумрак, где контуры собираются в уютную нечёткость. Эмма стоит на пороге, ещё на мгновение прислушивается к ровному дыханию на диване, к тихому шороху ткани. Затем она тихо уходит, оставляя за собой только тёплое пятно на пледе и воздух, наполненный спокойствием вечерней ночи.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.