Future

После возвращения группы из леса Клементина первым делом хотела выслушать что произошло. Но быстро вспомнила о специфичной походке Эйджея и начала осматривать всех ребят на предмет травм. Беспокойство не возвращалось в её голову, она была сосредоточена и спокойна. В такие моменты нельзя превращаться в тревожную «мамочку»: сейчас ребята нуждались в уверенном, спокойном руководителе. Омар выглядел хуже всех. Его куртка была разорвана, и хотя саму рану Клементина пока не видела, тёмные пятна крови на ткани говорили о её наличии. Остальные, на первый взгляд, обошлись без серьёзных повреждений. Группа прошла на территорию школы. Ребята застыли в ожидании указаний, устало переглядываясь. Клементина взглядом попросила Карла усадить Омара на лавку и сходить за аптечкой и только тогда спросила: — Кто-то ещё ранен? — начала она, осматривая рану. Лизи нерешительно подняла руку: — Эйджей… он подвернул ногу. А Кэти ушибла пальцы, — добавила она виновато. Короткостриженная тут же возмущённо вскинулась: — Эй! — Она демонстративно подняла руку — синяки скрывал слой мёртвой крови — и начала сжимать-разжимать кулак. — Со мной всё в порядке! Пара синяков — не травма. Клементина внимательно оглядела её, задержав взгляд на руках, но, не заметив ничего серьёзного, коротко кивнула. — Может, позвать Руби, чтобы она осмотрела его? — с беспокойством спросил Эйджей, глядя на Клементину. Та на мгновение замерла, вспомнив, что Руби уже уложила Джудит и, скорее всего, сама уснула. — Рана неглубокая, — спокойно ответила она. — Руби, наверное, уже спит с Джудит. Я сама всё обработаю. А вы идите отдыхать. Кэти развернулась и с расслабленной улыбкой ожидала пока Ви пойдёт за ней. — Я всё же осмотрю её пальцы, — тихо сказала Вайолет Клементине, чтобы другие не услышали, стараясь скрыть беспокойство. Клем кивнула и девочки ушли. Лизи замерла на месте, будто готовилась к выговору. — Идите спать, — повторила Клементина твёрдо. — Ты тоже, — добавила она, посмотрев на Эйджея. На его лице отразилось разочарование. — Подожди меня в комнате, пожалуйста. Я скоро приду и осмотрю тебя тоже. Ребята медленно разошлись по комнатам. Усталость тянула их к постели, но в душе оставалось неприятное ощущение недоказанности — слишком много событий осталось за кадром, слишком много вопросов повисло в воздухе. Клементина осторожно помогла Омару снять куртку, затем кофту. Прохладный воздух отступающей зимы ожёг его тёмную кожу, вызвав лёгкую дрожь. — Прохладно здесь, — заметил он, наблюдая за сосредоточенным лицом девушки. Она вздрогнула, осознав свою оплошность. — Прости, нужно перенести всё в здание, — начала она, но Карл уже вернулся — принёс аптечку, поставил её на стол и молча направился в общежитие, заметив, что все остальные ушли. — Давай поскорее закончим и пойдём спать, — устало произнёс Омар, глядя на тусклый свет от серого неба. Клементина кивнула, стараясь действовать быстро и аккуратно — ей не хотелось, чтобы он мёрз дольше необходимого. Пока она обрабатывала рану, её мысли крутились вокруг одного: как это произошло? — Как это случилось? — спросила она, не отрываясь от дела. Подобно остальным, девушка воспринимала Омара как негласного лидера вылазки и хотела сначала услышать о произошедшим от него. Клементина надеялась, что экспедиция окажется поверхностной, осторожной, почти учебной. Они почти ничего не знали о тех дальних территориях, куда сегодня отправились ребята. В таких местах следовало двигаться медленно, с оглядкой, проверяя каждый шаг. Там они должны были чувствовать себя гораздо менее уверенными, чем во время охоты. Но теперь она отчётливо понимала: ни Карл с Кэти, ни Лизи, ни даже Эйджей не испытывали того страха перед неизвестностью, на который она рассчитывала. Они шли вперёд с решимостью, почти без колебаний, словно не замечая опасности. А Омар… Омар просто подстроился под общий настрой. Он не стал тормозить группу, не стал настаивать на осторожности — и это выходило за рамки её планов. Она так хотела избежать катастроф и потерь, которые преследовали ребят раньше. Её стратегия была проста: двигаться постепенно, шаг за шагом, закрепляться на каждом новом рубеже, прежде чем идти дальше. Для такого исхода по её мнению следовало продвигаться постепенно, обеспечивая себе относительную уверенность и безопасность до того, как приступать к исследованию. Вот только ничего не вышло не смотря на её попытки предупредить ребят. И что хуже всего — она не могла пойти с ними. Не могла лично проверить, убедиться, проконтролировать свою задумку. Весь день эта беспомощность терзала её изнутри, усиливая тревогу. Теперь, глядя на раненую руку Омара, она снова ощутила это жгучее чувство — чувство, что всё идёт не так, как должно. Такая ситуация её все сильнее не устраивала и наводила на мысли поскорее избавится от костылей. Они вдруг показались ей кандалами. Тяжёлыми, унизительными цепями, сковывающими её волю и возможности, особенно сейчас, когда она стала сильнее. Теперь Клементина уже не чувствовала той изнуряющей слабости, что преследовала её днями напролёт. Мышцы рук и спины окрепли, налились новой силой. Она даже научилась порой обходиться одним костылём, а в помещении могла ненадолго отпустить опоры, прислонившись к стене или столу — чтобы освободить обе руки. Но за пределами стен школы уверенность тут же испарялась. Там, среди деревьев и обеспечивающих безопасность ловушек, она снова ощущала себя беспомощной, словно ребёнок, впервые ступивший на тонкий лёд. В детстве её миниатюрность — низкий рост и худоба — была своего рода козырем. Но потом всё изменилось. Она выросла достаточно, чтобы утратить преимущества детской хрупкости, но так и не обрела той физической мощи, которая давала бы ощущение настоящей уверенности в своих возможностях. Особенно тяжело это ощущалось в те месяцы, когда они с Эйджеем выживали вдвоём — в мире, где каждый шаг мог стать последним. Со временем её научили превращать слабости в оружие. Новый рубеж. Это было место, которому были необходимы сильные люди, и те, кто стоял у её истоков, не жалели сил на обучение желающих сражаться с миром. Клементина, с её непоколебимой целеустремлённостью, быстро привлекла внимание наставников. Под руководством Авы она научилась сражаться с людьми и мертвецами используя свои преимущества — ловкость, скорость и умение находить слабые места других. Позже её путь пересекся с Дэвидом, Лингардом и Клинтом. Хотя тесного дружеского общения не сложилось — слишком много было дел, слишком мало времени на разговоры, — совместная работа на благо общины создала между ними особую связь. Особенно с Дэвидом, который отвечал за оборону территории. Он научил её видеть поле боя целиком, просчитывать ходы наперёд, превращать малейшее преимущество в победу. Его навыки военного оказались для неё очень полезными. И всё же сейчас, обрабатывая рану Омара, Клементина снова остро ощущала эту пропасть между тем, какой она стала, и тем, какой она была, какой ей вновь нужно быть. Костыли, эти металлические символы её немощи, казались насмешкой над всеми её достижениями. Она знала: чтобы вести людей дальше, ей придётся оставить их позади — в буквальном и переносном смысле. — Всё пошло не по плану. Хотя, если честно, особо продуманного плана у нас и не было, — с виноватой усмешкой добавил Омар, осторожно поведя плечом, когда Клементина наносила антисептик. Омар без особых подробностей пересказал произошедшее и то, как она получили раны. Клементина слушала внимательно, время от времени задавая уточняющие вопросы. Её интересовало всё: заметили ли они следы других людей, не показалось ли им, что за ними наблюдают, не видели ли подозрительных предметов или свежих следов. Ответы Омара постепенно успокаивали её — ничего угрожающего, ничего, что могло бы повлечь за собой серьёзные последствия. Но привычка быть настороже, выработанная годами выживания, не отпускала Клементину ни на миг. Даже сейчас, завершая обработку раны Омара, она не могла позволить себе расслабиться. — Пока не трогайте сумки, — произнесла она твёрдо, откладывая в сторону испачканный бинт. — Мы всё тщательно проверим. Понимаю, что если бы там было что-то взрывоопасное, оно наверняка сработало бы ещё при переноске… — — сказала она с лёгкой укоризной. — Но лучше потратить время на проверку сейчас, чем потом расплачиваться за беспечность. Омар кивнул, не споря. Он знал: в их мире излишняя осторожность — не паранойя, а здравый смысл. А Клементина во всём этом была явно осведомлённей его или других ребят из Эриксона. Клементина отложила бинты и на мгновение замерла, глядя на свои руки — чистые, в свежих царапинах, но сильные. Она вновь набралась стремления поскорее стать способной присоединяться к остальным в вылазках. Но сейчас, в этот миг, она могла хотя бы убедиться, что её люди живы, целы и готовы двигаться дальше. Омар не мог в полной мере понять девушку. Его мысли никогда не уходили настолько далеко, как у их лидерши, как ему казалось. Она выглядела как всегда усталой, напряжённой и сосредоточенной на том, что она делала, о чём думала и чего опасалась. Каждая морщинка, каждый шрам на её руках рассказывали историю борьбы, в которой не было места легкомыслию. Она не просто командовала — она знала цену каждой ошибки, каждого упущенного момента. И именно это знание заставляло её снова и снова проверять, перепроверять, предугадывать — потому что за её спиной стояли те, кого она обещала защитить. Пришло время расходиться и готовиться ко сну. Вот только по напряжённым плечам девушки поверх костылей, опущенным бровям и пустым глазам Омар мог понять, что спать эта девушка вновь не планировала. Однако сделать он ничего не мог. Парень с намёком сказал “Спокойной ночи” и пошёл в сторону своей комнаты. Девушка вновь разрывалась между своих мыслей. Её не отпускали рассуждения об ошибках этой вылазки и как бы не горела желанием поскорее осмотреть и расспросить Эйджея, страх обнаружить новые свои ошибки слегка нагнетал. Зайдя в комнату она обнаружила, что Эйджей почти подрёмывая разговаривал с Луисом настолько непринуждённо, словно ничего и не произошло. Когда она зашла ребята не скрывая улыбок постепенно замолкли. Клементина вошла в комнату и сразу заметила, что Эйджей и Луис выглядят как обычно — спокойными и радостными. На душе у неё немного полегчало, и на усталом лице проступила мягкая улыбка. — Как у вас тут дела? Как нога? — спросила она, глядя на Эйджея. Он сидел на кровати и, словно в подтверждение своих слов, легко покачал ногой в воздухе. — Не болит, — ответил он беспечно. Клементина взглянула на него с сомнением: — А если встать? Эйджей пожал плечами и легко ответил. — Заболит. Луис, стоявший в углу комнаты, не удержался от замечания: — Иногда ваши диалоги убийственно бессмысленны. — Кто бы говорил, — ответила девушка. Клементина устало прошла несколько шагов, положила костыли на пол и присела перед кроватью. Сняв с Эйджея ботиночки, она начала осторожно ощупывать его ногу, внимательно наблюдая за выражением его лица. Ещё во время их скитаний по разрушенному миру они договорились, что он никогда не будет скрывать боль — в условиях апокалипсиса любая травма могла оказаться опасной. Но сейчас Эйджей был спокоен, а нога двигалась как надо. Клементина облегчённо вздохнула: — Кажется, только растяжение. — Встретив его выжидающий взгляд, она улыбнулась. — Это не страшно. Но постарайся не напрягать ногу до утра. А утром Руби ещё раз осмотрит и перевяжет тебя, хорошо? Мальчик кивнул и поднялся выше на кровати, подтянув колени к груди. В тусклом свете свечи его лицо казалось бледным и хрупким, а глаза — слишком большими для такого маленького человека. Он засомневался, сжимая в руках край одеяла, но всё же, с опаской глядя то на девушку, то на парня, тихо спросил: — Клем, а можешь снова поспать со мной? После того, как Луис начал спать в их комнате, Эйджей побаивался просить об этом. Он был уверен, что его не отругают, но не был уверен насколько это было правильно. Девушка же чувствовала смешанные чувства по другой причине. Ей казалось, что она выглядела бы как предательница в его глазах, если бы ушла. Вот только была одна проблема. Не из‑за того, что не хотела остаться — напротив, ей отчаянно хотелось обнять его, прошептать, что всё будет хорошо, и провести ночь, слушая его ровное дыхание. Но она поменялась дежурствами с Вайолет, а в этом мире, где любая оплошность могла стоить жизни, обязательства значили слишком много. — Я поменялась с Вайолет дежурствами и сейчас должна быть на вышке… — начала она, и голос предательски дрогнул. — Давай сделаем так завтра? Мальчик молча кивнул, но в его глазах вспыхнула тень разочарования, быстро скрытая за опущенными ресницами. Он медленно улёгся, повернувшись лицом к стене, и натянул одеяло до плеч, словно пытаясь укрыться не только от прохлады ночи, но и от горького чувства печали. Клем стояла, не в силах сдвинуться с места. Вина тяжёлым камнем легла на грудь, сдавливая дыхание. Она чувствовала себя предательницей — не только по отношению к мальчику, но и к самой себе. Ведь кто она теперь? Та, кто должна защищать и поддерживать, или просто ещё один человек, который не смог найти баланс между долгом и обязанностями. Луис заметил, как Клем застыла в нерешительности, и без слов понял: она разрывается между чувством долга и желанием утешить мальчика. Он тихо подошёл, присел рядом с ней на корточки, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Ложись, я подежурю за тебя, — произнёс он негромко, но твёрдо. Его ладонь мягко коснулась её плеча, а потом он нежно поцеловал её в висок. В этом прикосновении было столько тепла и поддержки, что у Клем на мгновение перехватило дыхание. Это всё ещё было непривычно для девушки, но она была счастлива от любого их соприкосновения. Луис помог ей опуститься на край кровати, его пальцы на миг задержались на её руке, словно говоря: «Всё будет хорошо. Я прикрою». Когда он направился к двери, Клем проводила его взглядом, полным безмолвной благодарности. Когда дверь тихо щёлкнула за его спиной, она тихо прошептала: — Спасибо… Луис вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. В полумраке он на миг замер, прислушиваясь к приглушённым звукам дома: тиканью часов, шороху ветра за окном, далёкому вою бродячих собак. Но внутри него звучало другое — тихое, тёплое чувство правильности сделанного выбора. Он поднялся на вышку, взял в руки винтовку и встал у бойницы, всматриваясь в ночную тьму. Но здесь, за этими стенами, было место, где царили тепло и забота. Мысленно он вернулся к картине, которую увидел перед уходом: Клем легла рядом с мальчиком и крепко обняла его, запустив руку поперёк его живота. Они выглядели так естественно вместе, так… правильно. Казалось, никакие боли и усталости мира не могли нарушить эту тихую близость. В груди разливалось непривычное, но приятное чувство — желание сделать для этой маленькой семьи всё возможное. Защитить их, обеспечить безопасность, стать тем, на кого они смогут положиться. В идеале — стать её частью. Он вспомнил свою прежнюю жизнь — те безупречные семейные фото на каминной полке, вежливые улыбки на светских мероприятиях, пустые разговоры за ужином. Всё это казалось теперь далёким и ненастоящим. Там была лишь пластиковая картинка, иллюзия единства. Здесь же, в этом потрепанном доме посреди апокалипсиса, он впервые увидел, что такое настоящая семья. Остаток этой недолгой ночи прошёл на удивление спокойно. Ни шороха, ни тени — двор лежал под бледным лунным светом, словно вымерший. Утром первым во дворе появился не Омар, как обычно, а Эйджей. Луис невольно ощутил лёгкую грусть — но он не подал виду, тем более пока рядом Эйджей. — Хей, малой, как спалось? — крикнул он, не умаляя радости от того, что ему наконец-то не будет так скучно. Эйджей замер на мгновение, будто взвешивая слова. В его глазах читалась невысказанная вина — он знал, что Луис дежурил вместо Клем. — Доброе утро, — наконец произнёс он, слегка замявшись. — Ничего нового? — Тихо, как в библиотеке, — отозвался Луис, подмигнув. — В библиотеке бывает громко, когда ты играешь на пианино, — недоумённо возразил Эйджей. Луис рассмеялся, и этот звук неожиданно громко разнёсся по двору, нарушив утреннюю тишину. — Справедливо. Интересно, зачем его туда поставили? Я плохо помню, что тогда было, но его перенесли ещё когда школа работала. Они замолчали, каждый погружённый в свои мысли. Луис рассеянно разглядывал потрескавшуюся краску на стене, вспоминая обрывки прошлого, а Эйджей, судя по напряжённому взгляду, боролся с каким-то внутренним вопросом. — Расскажи, — вдруг произнёс мальчик, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость, — о школе. Какой она была до появления монстров? Луис слегка нахмурился. Разговоры о прошлом давались нелегко — они будто приоткрывали дверь в мир, который больше не существовал, и каждый раз приходилось заново переживать контраст между тем, что было, и тем, что стало. — Как я уже говорил, не лучшее место, — уклончиво ответил он, не желая углубляться. — Расскажи подробнее, — настаивал Эйджей с детской непосредственностью. — Клем почти не говорит о том, что было до монстров. Луис вздохнул, провёл рукой по дредам, будто собирая мысли воедино. — Ну, если вкратце, там было весело. Мы частенько прогуливали занятия, сбегали во двор или в общежитие, чтобы поиграть, посмеяться, да просто побыть вдали от уроков. Это место никогда не затихало — даже ночью кто-то шумел, смеялся, перешёптывался. — Здесь было так здорово? — глаза Эйджея загорелись любопытством. — Если сравнивать с тем, что сейчас, то да, — кивнул Луис. — Значительно лучше. Хотя бы потому, что работал душ, а едой и уборкой занимались профессионалы. Меньше забот — больше времени на глупости. Эйджей медленно кивал, словно конспектируя каждое слово, складывая их в свою личную карту прошлого, которого он никогда не знал. — Но если честно, тогда никто из нас не хотел там находиться, — продолжил Луис, глядя вдаль. — Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это было похоже на лагерь, на какое‑то приключение. Но тогда все считали её тюрьмой. Мы жаловались на правила, на учителей, на однообразие. А теперь… — он замолчал, подбирая слова. — Теперь я думаю, что мы просто не понимали, насколько это было нормально. Насколько это было… безопасно. Эйджей молчал, впитывая его слова. В его взгляде читалось что‑то взрослое, не по-детски осмысленное. — А ты скучаешь? — тихо спросил он. Луис задумался. Скучал ли он? Не по школе, нет. Скорее по тому ощущению обыденности, по дням, когда самым большим беспокойством была ссора с родителями, пропущенный урок или спор с одноклассником. По миру, где монстры жили только в фильмах, а не за забором. — Иногда, — признался он. — Но это не значит, что я хочу вернуться. Просто… теперь хочется верить, что когда-нибудь мы сможем создать что-то похожее. Не школу, а просто место, где можно не бояться заснуть. Эйджей кивнул, будто принял это как обещание. Где‑то вдалеке раздался лай Рози, и оба невольно напряглись, но звук быстро затих. — Знаешь, — вдруг сказал мальчик, — я думаю, у нас получится. Он улыбался по-детски и так наивно, что это неожиданно тронуло Луиса. В большинстве случаев Эйджей вёл себя куда серьёзнее него — с этой свойственной детям в новом мире преждевременной взрослостью, с грузом ответственности, который им не по годам пришлось на себя взвалить. И оттого эта искренняя, безоглядная вера в лучшее казалась особенно хрупкой и драгоценной. Во двор начали подтягиваться другие ребята. Первым появился Аасим — раньше обычного, без Руби, что выглядело непривычно: все уже привыкли, что утро они проводят вместе. Но Аасим, вопреки ожиданиям, выглядел спокойным, лишь слегка прищуривался на раннее солнце. Вскоре пришёл Вилли и сообщил, что Омар заявил о своём праве на выходной. Луис немного удивился, ведь Омар не был любителем бездельничать, но вероятно после вылазки он сильно устал. — Ничего страшного, — махнул рукой Луис. — Разок-другой ничего страшного не случится, если они позавтракают рагу от Лу и Эйджея. Сказал он обращаясь скорее к Эйджею, чем к Вилли. Он решил превратить готовку в маленькое приключение. За стенами убежища шутить и баловаться было попросту опасно — там каждый звук мог привлечь ненужное внимание, каждая беспечность могла стоить жизни. Здесь же, в относительной безопасности, можно было позволить себе немного безумия. Эйджей с энтузиазмом включился в процесс, а вскоре подтянулись и остальные: Сэм и Дженнифер, смеясь, нарезали овощи, Энид усадила Джудит на стол, и малышка с восторгом пробовала на зуб какой-то овощ, радостно щёлкая едва прорезавшимися зубками. Луис нарочито громко комментировал каждый этап приготовления, пародируя шеф-повара из старых телешоу, и дети, заразившись его настроением, тоже начали придумывать нелепые названия для блюд: «суп из семи бед», «рагу отчаянных», «овощное безумие». Все, постоянно смеясь делали что-то, что по их надежде после должно стать ещё и съедобным. Аасим и другие ребята, постепенно просыпаясь и наблюдая за этим весельем, смотрели с лёгким недоумением. Все кто жил в школе недостаточно долго всё ещё не могли привыкнуть к Луису или понять его. Для них такая беззаботность казалась почти вызывающей — в мире, где каждый день был борьбой за выживание, подобные развлечения выглядели странно. — Надеюсь, он не израсходует все продукты, — недовольно бурчал Аасим, скрестив руки на груди. Его явно раздражало, что это шумное действо привлекло столько внимания. Его слова вызвали недоуменные взгляды у тех, кто недавно присоединился к группе, но общее настроение не испортилось. Когда во двор вышла Клементина, её первой реакцией было лёгкое неодобрение. Она беспокоилась за запасы, но решила довериться Луису, к тому же Энид, с которой ей удалось найти общий язык, была там и остановила бы их в случае чего. — А ты что, боишься, что Луис подорвёт твою бухгалтерскую империю? Может, тебе ещё и штраф выписать за чрезмерную весёлость? Её слова вызвали взрыв смеха, и даже Аасим слегка улыбнулся, хотя и попытался скрыть это, отвернувшись. Он машинально провёл пальцем по поясу джинсов смущаясь, но в глазах уже мелькнуло что‑то похожее на снисхождение. Аасим не просто ворчал — он вёл учёт. Тщательно, скрупулёзно, с педантичностью, которая в доапокалиптическом мире, наверное, сделала бы его отличным бухгалтером, а сейчас превратила в хранителя их хрупкой стабильности. В потрёпанном блокноте, оберегаемом как святыня, были аккуратно выведены колонки: «Запасы», «Расход», «Остаток», «Прогноз». Каждая строчка — не просто цифры, а жизнь. Мешок крупы, банка консервов, пачка соли — всё имело вес, всё было на счету. Когда Луис с мальчишеским задором объявил, что они с Эйджеем берутся за готовку, Аасим лишь скептически приподнял бровь. Он уже мысленно просчитал: три моркови, полкочана капусты, остаток тушёнки из последней вылазки. «Если они всё это пустят в рагу, к вечеру придётся думать, чем ужинать завтра», — пронеслось у него в голове. — Надеюсь, он не истратит все продукты, — буркнул он ещё раз, наблюдая, как Луис с преувеличенной бодростью размешивает содержимое кастрюли. Его слова повисли в воздухе. Новоприбывшие переглянулись — для них такая озабоченность казалась излишней. Но те, кто давно был в группе, понимали: Аасим не зануда. Он — их страховка. Страховка от голодных ночей, от паники, от того момента, когда вдруг окажется, что еды больше нет. Аасим открыл свой блокнот, провёл пальцем по последней записи. «Тушёнка — 1 банка (использовано 0,5). Морковь — 3 шт. (использовано 3). Крупа — 0,5 банки…» Карандаш замер над страницей. Он не стал вслух озвучивать свои расчёты, но мысленно уже прикидывал: если так пойдёт и дальше, через два дня придётся устраивать «рыбный день» — то есть снова идти на реку, надеясь, что мертвецы не добрались до их тайных мест ловли. И пока дети смеялись, а Луис с преувеличенной важностью помешивал варево в кастрюле, Клем почувствовала, как внутри неё что-то расслабляется. Может, Аасим и прав в своём беспокойстве. Может, продукты действительно стоит беречь. Но сейчас, глядя на эти улыбающиеся лица, она понимала: иногда важнее сохранить не еду, а дух. Дух, который не даст им превратиться в тени, вечно бегущие от страха. Тем временем во дворе царило непривычное оживление. Луис, словно заправский шеф-повар, театрально взмахнул ложкой: — И вот, господа, финальный штрих — щепотка воображаемой соли! Дети засмеялись. Энид, сидящая рядом с Джудит, улыбнулась, но тут же бросила осторожный взгляд на Аасима. Она знала: его недовольство — не каприз. Это ответственность. Клем облегчённо выдохнула, увидев происходящее за столом. Всё было под контролем. Она понимала Аасима. Понимала, что его дневник — не прихоть, а необходимость. Но также она знала: если они перестанут смеяться, если позволят страху и расчётам поглотить последние крупицы радости, то проиграют задолго до того, как закончится еда. Аасим закрыл блокнот, сунул его во внутренний карман куртки. Он не стал вмешиваться. Не стал портить настроение. Просто взял две тарелки и ушёл в общежитие. Еда получилась на удивление вкусной — простое рагу из скромного набора продуктов вышло сытным и ароматным. Клем очень гордилась тем как здорово у Луиса всё это вышло. Они также смогли показать новеньким как у них бывает весело. Дженнифер также смогла немного раскрыться и сблизиться с другими. Дженнифер удивляла своей уравновешенностью. В ней не было ни детской наивности, ни излишней мрачной серьёзности, свойственной многим выжившим. Она держалась спокойно, рассудительно, словно давно приняла мир таким, какой он есть, и нашла в нём своё место. Она не умела стрелять из огнестрельного оружия — признавалась честно, без стыда, — но с гордостью сообщила, что отлично владеет копьём. Парни из Хилтопа тоже умели, но от них этого и ждали. Дженнифер была ровесницей Тена, но её история разительно отличалась от его. Она росла в Хилтопе, с матерью — молодой женщиной по имени Кэри, которая работала ветеринаром. Кэри была одной из немногих, кто умел обращаться с животными, и потому её время почти полностью поглощала работа. Годовалой Дженнифер часто приходилось оставаться без материнского внимания, но это не ожесточило её — напротив, пробудило любопытство. С ранних лет девочка проводила часы, сидя на колючей соломе возле материной мастерской, наблюдая за её работой, перебирая инструменты, задавая бесконечные вопросы. Постепенно она начала помогать: сначала с мелочами, потом с более серьёзными задачами. Кэри сама была лишь студенткой‑практиканткой, так что многие навыки они осваивали вместе, методом проб и ошибок. Вскоре стало ясно, что у Дженнифер настоящий талант. Старшие в Хилтопе прозвали её Ферри — ласково, по‑домашнему — и удивлялись, как у малышки всё получается с первого раза. Она ловко управлялась с перевязками, запоминала свойства трав, могла успокоить испуганное животное одним прикосновением. При этом она не стремилась выделиться, не хвасталась умениями — просто делала то, что умела, тихо и уверенно. Сейчас, наблюдая за тем, как Дженнифер смеётся над очередной шуткой Луиса, Клем думала о том, как по‑разному люди приспосабливаются к новому миру. Кто‑то цепляется за старые правила, кто‑то ломается под грузом потерь, а кто‑то, как эта девочка, находит в себе силы расти даже здесь, превращая выживание в жизнь. И в этом была своя особая красота — не громкая, не броская, но прочная, как корни старого дерева, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте. Клем ощутила что так и должно быть. Люди растут и приспосабливаются именно к такой жизни, не делая из этого трагедию. Возможно если бы ей с самого начала удалось бы обосноваться в какой-то группе, то она сама и Эйджей были бы совсем другими. Завтрак, начавшийся так непринуждённо, незаметно растянулся на долгие часы. Ребята больше болтали, чем ели — смех, обрывки воспоминаний, несмешные шутки, которые всё равно вызывали улыбки. Но Клем, глядя на медленно тающие остатки еды на тарелках, понимала: пора закругляться. Время — роскошь, которую они не могли себе позволить. Она уже набрала в грудь воздуха, собираясь объявить о завершении трапезы, но её прервал пронзительный крик Вилли со смотровой башни: — Клем! Там много людей! И они на лошадях! Голос Вилли дрогнул, и во дворе мгновенно воцарилась тишина. Даже птицы, казалось, перестали щебетать. Все замерли, напряжённо вглядываясь в даль. Клем мгновенно поняла: это Королевство. Во время пребывания старших из Хилтопа ей не раз рассказывали об этой общине — третьей по счёту, самой необычной. Иисус, обычно сдержанный в оценках, особо отмечал своеобразный взгляд Иезекииля и его людей на устройство жизни. «Так им проще справляться с трудностями», — объяснял он. Клем не до конца понимала эту систему — слишком уж она отличалась от их собственных устоев. Школа какой бы обустроенной и безопасной не стала всё ещё больше походила на общину или поселение. По словам взрослых Королевство — другой уровень. Его на самом деле можно было назвать государством. Клементина приняла как данность: в мире, где ходячие мертвецы бродят по улицам, каждый выживает по-своему. Если это не вредит другим — почему бы и нет? Также Иисус подчёркивал: в Королевстве всё устроено иначе. Там есть чёткий лидер, настоящий правитель, и к нему следует проявлять особое уважение. Мэгги прямо говорила: от того, как Клем построит отношения с Иезекиилем, может зависеть исход грядущей войны и то, как сложится их будущее после. «Надо просто подыграть», — твёрдо решила Клем, настраиваясь на предстоящий разговор. Это не её правила, но если они помогут сохранить мир и обеспечить безопасность её людей — она сыграет эту роль. Даже если придётся изображать покорность перед человеком, чьё поведение её... удивлять. Опять же по словам друзей из Хилтопа. Ворота со скрипом распахнулись, впуская небольшую колонну всадников. Утренний свет играл на металлических деталях их снаряжения, отбрасывая причудливые блики. Во главе отряда возвышался величественный силуэт — Иезекииль. Его наряд из бывшей футбольной формы, теперь напоминающий средневековые доспехи, выглядел одновременно нелепо и внушительно — словно он и вправду считал себя королём в этом разрушенном мире. — Приветствую вас, дети мои! — его голос, привыкший к театральным подмосткам, разнёсся над двором, эхом отражаясь от стен. — Я принёс вам дар — юных душ спасение, что нашли приют под сенью ваших стен! Клем едва сдержала вздох. Даже в самых мрачных сценариях, которые она прокручивала в голове, она не представляла, что его речь окажется настолько… помпезной. «Просто подыграть», — мысленно повторила она, делая шаг вперёд. Костыли глухо стучали по давно стоптанной траве, но она шла с гордо поднятой головой. Отсутствие левой ноги не делало её слабее — напротив, каждый шаг был демонстрацией несгибаемой воли. Спустя столько раз столкновения с различными группами Клементина научилась держаться так, чтобы никто усомнился в её способностях. — Ваше Величество, для нас честь принимать вас в нашей скромной обители, — произнесла она, склонив голову в сдержанном поклоне. — Мы готовы принять детей и обеспечить им защиту и заботу. Она не раз репетировала подобные фразы в голове, обсуждая с остальными, как следует вести себя с представителями Королевства. Но теперь, стоя перед Иезекиилем в живую, ощущала странную диссоциацию: его манера общения, театральные жесты, высокопарный слог — всё это казалось пережитком прошлого, неуместным в мире, где каждый день — борьба за выживание. Омар, только что присоединившийся к собравшимся, бросил на Клем взгляд, полный немого ужаса. Его глаза, широко распахнутые за стёклами очков, словно кричали: «Ты правда собираешься играть в эти игры?» Он явно осознавал: ему тоже придётся подстраиваться под эти абсурдные правила, и перспектива его отнюдь не радовала. Если Клементина, с её нынешним положением, отнеслась к этому безумию так серьёзно, то и все остальные ощущали необходимость не подвести её. Иезекииль неспешно спешился. Его свита, словно единый организм, послушно последовала примеру. Они стояли молча, с каменными лицами, напоминая статуи в заброшенном парке. Взгляд Иезекииля — острый, пронзительный, будто сканирующий — скользнул по лицу юной предводительницы, словно пытаясь прочесть её истинные мысли. Клем почувствовала, как по спине пробежал холодок: казалось, он пытался прочесть её истинные мысли за вежливой маской с лёгкой улыбкой. — О, не скромничайте, юная леди! — он широко развёл руки, будто охватывая весь двор одним величественным жестом. — Ваша община — оазис надежды в этом безнадёжном мире. Но, к сожалению, вынужден сообщить: по пути сюда случилось крайне неприятное происшествие, из-за которого мы были вынуждены задержаться. Его голос на миг утратил привычную театральную напыщенность. В интонациях проступила неподдельная тревога — и это насторожило Клем куда сильнее любых громких слов. Если сам Иезекииль не мог скрыть беспокойства, то дело серьёзное. — Что произошло? — спросила она, стараясь сохранить ровный тон. Слова прозвучали просто, почти буднично — но в груди уже нарастало тяжёлое предчувствие. Она уже успела забыть о попытках соответствовать собеседнику. Иезекииль замер, будто взвешивая, стоит ли раскрывать все детали. Затем, сжимая в руках поводья так, что побелели пальцы, произнёс: — На нас напали мертвецы. Целая орда — видимо, сбились в стаю где-то на заброшенных фермах. Мы пытались обойти, но они оказались быстрее. — Он сделал паузу, взгляд скользнул куда-то вдаль, словно он снова видел ту схватку. — Мы дали отпор, но потеряли одного ребёнка. И Эмили… её укусили. Она сейчас с нами, но, прошу, не беспокойтесь об этом. Лидерша оглядела людей за ним. Под величественными нарядами и гордыми позами скрывались измождённые лица, следы грязи и пота, едва заметная дрожь в руках. В её глазах Королевство вдруг показалось хрупким, как стекло, готовым рассыпаться от одного резкого движения. Во дворе повисла тяжёлая тишина. Новости ударили словно кулак в грудь. Клем невольно представила, как это было: топот копыт, хриплые стоны, звон оружия, отчаянные крики. Девушка успела забыть то, что ты чувствуешь находясь в пике безумия. Она переглянулась с Аасимом. Тот кивнул, понимая без слов: время разговоров закончилось, пора действовать. Не говоря ни слова, он направился к общежитию, откуда всё ещё не выходила Руби. — Мы поможем, — твёрдо произнесла Клем, возвращая взгляд к Иезекиилю. — Наш медик осмотрит раненых. А для погибших… — она на миг запнулась, подбирая слова, которые не прозвучали бы пустой формальностью, — мы найдём достойное место, если вы не против. Иезекииль посмотрел на неё с неожиданным теплом, почти с благодарностью. — Я знал, что могу рассчитывать на вас, юная леди. Клем промолчала. Ей были не нужны комплименты — только чёткие действия. В голове уже складывался план: распределить обязанности, подготовить место для раненых, организовать усиленный дозор на случай, если мертвецы всё ещё бродят поблизости, что было странно, учитывая, что ребята только недавно благополучно вернулись. А вот Омар, Лизи и Карл не были в этом так уверены, учитывая сколько шуму они наделали в соседнем лесу. Где-то на заднем плане Дженнифер уже направлялась к актовому залу, который заранее был подготовлен для размещения животных. Молли уже жила в нём некоторое время. Старшие помогали ей сопровождая лошадей, чтобы проверить всё ли будет в порядке. Энид, забыв о недавнем веселье, торопилась в медпункт: подготовить перевязочные материалы, вскипятить воду, проверить запасы антибиотиков. Жизнь шла своим чередом — даже в момент кризиса. Иезекииль замер, уловив сосредоточенность в глазах Клем. Его поза, обычно исполненная театральной величавости, на миг утратила показную торжественность — будто сквозь броню королевского образа проступила усталая человечность. Он слегка наклонил голову, и в этом движении читалась не столько формальная учтивость, сколько искренняя просьба: — Вы позволите мне ненадолго задержаться? Нужно обсудить дальнейшие шаги. Клем кивнула, стараясь не выдать внутреннего напряжения. Костыли твёрдо упёрлись в потрескавшуюся землю — опора не только для тела, но и для духа. — Конечно, Ваше Величество. Мы найдём время для разговора. — Благодарю. — В голосе Иезекииля прозвучала непривычная для него сдержанность. — Мы не уследили за фургоном. Под удар попали именно те, кого мы так старались защитить. Серьёзных ран у солдат нет, но… — он запнулся, и эта пауза сказала больше, чем слова, — Кен остался там. А Эмили… Я хотел бы позаботиться о ней сам этим вечером, если позволишь. В воздухе повисла тяжёлая тишина. Даже ветер, обычно шелестевший в обломках, словно замер, прислушиваясь. — Конечно, — ответила Клем, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Мы выделим ей отдельное место. Для большей безопасности. Иезекииль медленно провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пелену. Затем, собравшись, выпрямился и произнёс с тёплой проникновенностью: — Позвольте представить вам тех, кто нашёл в себе силы выжить и теперь ищет покоя. Он сделал едва заметный знак, и из-за спин его людей выступили несколько подростков. Их лица были бледны, глаза — насторожены, но в каждом движении чувствовалась упрямая стойкость. Они держались кучно, словно боясь потерять друг друга в этом новом месте. Первым взгляд Клем поймал парень — невысокий, но, судя по всему, старше остальных: лет семнадцать-восемнадцать. Тёмная кожа с холодным подтоном, пушистая копна неаккуратных волос, размётанных ветром, светло-жёлто-карие глаза с узким, почти лисьим разрезом. Лицо не светилось радостью — да и откуда ей взяться сейчас, — но уголки глаз всё же чуть приподнимались, придавая взгляду скрытую живость. Следом шла высокая девушка с яркой арабской внешностью. Смуглая кожа, густые тёмные волосы, собранные в хвост, брови и ресницы, ещё сильнее подчёркивающие огромные глаза. Её наряд резко выделялся на фоне потрепанной одежды остальных выживших — не просто перешитые обноски из прежнего мира, а продуманный, почти нарочито необычный ансамбль. Узкие чёрные легинсы облегали ноги, а длинное серо-зелёное платье с кожаными вставками на рукавах было умело перекроено: спереди — выше колена, чтобы не сковывало движений, но сзади — до щиколоток, словно дань забытой элегантности. Вшитые перчатки и удлинённые рукава придавали облику загадочность, однако плечи оставались обнажёнными, прикрытые лишь тяжёлой волной волос, ниспадавших почти до пояса. На талии — лёгкая ткань с кисточками, контрастирующая с грубыми кожаными сумками, навешенными сверху. В каждом её движении сквозила непривычная для этого жестокого мира женственность: плавный изгиб тонкой талии, деликатные движения рук, чуть опущенный подбородок, придававший позе печальную грацию. Она выглядела так, будто сошла со страниц странной арабской сказки, — хрупкая, не созданная для битв. И всё же на поясе проблёскивали предметы, отдалённо напоминающие оружие, — нелепая попытка совместить изящество с необходимостью выживать. Рядом с ней, дрожа всем телом, брела девочка-подросток с рыжими волосами до плеч. Её лицо было залито слезами, а порванная одежда свисала лохмотьями, но она упрямо держалась на ногах — лишь благодаря поддержке подруги, чьи тёплые ладони то и дело ласково касались её плеча. Странный наряд девочки казался самодельной бронёй: поверх обычной одежды были намотаны разноцветные лоскуты ткани, бесформенно свисавшие с плеч и шеи, будто она пыталась укрыться от мира в этом хаотичном коконе. Но вся эта импровизированная защита была пропитана ещё не засохшей кровью — тёмные пятна растекались от раны на руке и по спине, оставляя на пыльном пути багровые следы. Из распряжённой тележки осторожно, почти боязливо, ступил на землю маленький мальчик. Огненно-рыжие волосы, словно отблеск угасающего костра, выдавали родство с рыжеволосой девочкой, которая сейчас дрожала рядом. Он не плакал — в отличие от сестры, чьи слёзы безостановочно катились по щекам. Но в его глазах, больших и тёмных, застыла такая тихая, безмолвная печаль, что у Клем защемило сердце. Когда он наконец твёрдо встал на землю, стало ясно: мальчик едва достаёт девочке до бедра. Его хрупкость, его молчаливая покорность судьбе казались невыносимо трогательными. Он выглядел чуть младше Эйджея — и эта мысль, эта невольная параллель лишь усиливала горечь, сдавливающую грудь. Последним из группы выступил мальчик примерно возраста Вилли. Он держался прямо, с недетской собранностью, одетый в ту же практичную форму, что и взрослые бойцы Иезекииля. В руках он сжимал простую палку — ничем не примечательную на первый взгляд, но явно имевшую для него огромное значение. В отличие от остальных, он выглядел… светлым. Светлые волосы, почти льняные, светлая кожа, прозрачные, будто вымытые дождём, глаза… — и взгляд, прикованный к Иезекиилю, будто он ждал только его слов, его одобрения, его указаний. — Дети, — произнёс Иезекииль, и в его голосе, обычно насыщенном театральными интонациями и величественной патетикой, прозвучала непривычная для Клем теплота, почти отеческая нежность, — здесь вы найдёте убежище. Эти люди — ваша новая семья. Ребята из общины, уже успевшие прижиться в этих стенах, молча кивнули. Без лишних слов они окружили новичков, мягко, но уверенно направляя их к административному зданию, где располагался медпункт. Их шаги звучали приглушённо, осторожно, будто они боялись нарушить хрупкое равновесие этого момента — момента. Когда фигуры новичков скрылись за массивными дверями здания, Иезекииль медленно повернулся к Клем. Минутная нежность в его взгляде испарилась без следа — перед ней вновь стоял король, властный и непроницаемый, словно высеченный из камня. — Я наблюдал за вашей общиной и вижу в ней силу духа и мудрость руководства, — произнёс он, слегка склонив голову. — Позвольте задать вопрос: как вам удаётся сохранять свет в этих стенах, когда тьма окружает со всех сторон? Клем выпрямилась, сжимая рукоятки костылей так, что побелели пальцы. Каждое движение отдавалось тупой болью, но она не позволила себе ни на миг ослабить позу. Снова этот цирк — игра в дипломатию, где каждое слово взвешивается, как золото, а искренность прячется за вежливыми формулировками. — Ваше Величество, — начала она, глядя ему прямо в глаза, — свет — это не что-то внешнее. Он внутри. Когда вокруг тьма, ты просто вспоминаешь, за что стоишь. За тех, кто рядом. За то, что ещё можно спасти. И этого хватает, чтобы не погаснуть. Она сделала паузу, вспоминая пепелища городов, лица тех, кого больше нет, холодные руки, которые она не успела удержать. Но голос её не дрогнул. — Я видела, как гасли целые города. Я теряла тех, кого любила. И всё равно я здесь. Потому что каждый раз, когда кажется, что больше нет сил, я вспоминаю: где-то есть кто-то, кому я нужна. И это — мой свет. Не идеальный, не вечный, но необходимый. И его достаточно, чтобы идти дальше. Клем чуть приподняла подбородок, бросая ему вызов — не словами, а взглядом. Вы думаете, у нас есть какой-то секрет? Нет. Просто каждый день мы выбираем: сдаться или зажечь фонарь. Даже если он светит на три метра вокруг. Даже если за этими тремя метрами — снова тьма. Но пока ты держишь свет, ты жив. А значит — ещё ничего не окончено. Иезекииль молчал дольше, чем следовало. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли уважение, то ли расчёт. Затем он кивнул, и в этом движении снова проступила королевская возвышенность. — Мудро сказано, — произнёс он наконец. — А теперь позвольте осмотреть ваше жилище. Я бы хотел лично убедиться в безопасности тех, кого вверяю вашей опеке. Прогулка по территории школы превратилась в настоящий ритуал. Иезекииль задавал вопросы о каждом аспекте жизни общины — от системы обороны до методов обучения. Его интересовало всё: от того, как организована охрана периметра, до того, как распределяются обязанности между обитателями. И больше всего он обращал внимания на лица. Дети и подростки сновали туда-сюда, занятые повседневными делами. В их движениях читалось едва уловимое напряжение — они явно ощущали присутствие чужаков, не знали, чего ждать от этих людей. Однако стоило Иезекиилю задержать взгляд на ком-то издали, как маски спадали: на лицах вспыхивали настоящие эмоции — звонкий смех, недовольное фырканье, возмущённые жесты. Они не боялись общаться друг с другом, не прятали чувства. И если учесть, что ещё недавно большинство из них даже не были знакомы, это говорило о многом. Здесь, среди руин прежнего мира, им удалось сохранить и адаптировать что-то, заслуживающее доверия. В стороне, на смотровой вышке, Эйджей с Джен о чём-то оживлённо болтали, почти не обращая внимания на гнетущую атмосферу. Их непринуждённые позы, жесты, то и дело вспыхивающие улыбки казались почти вызывающими на фоне общей настороженности. Иезекииль наблюдал за ними несколько долгих секунд — словно пытался прочесть в этих двоих суть всей общины. В процессе осмотра тон Иезекииля постепенно становился Клементине понятнее. За величественной маской короля проступал человек — не устрашающий, не надменный, а скорее…необычный. Она по-прежнему обращалась к нему «Ваше Величество» или «король Иезекииль», но уже не пыталась подбирать слова, словно на придворном приёме. Его манера общения, не лишённая показной напыщенности всё это время, подсказывала, что требует он уважения перед подданными, а не соблюдения каких-то не веданных никому традиций. Наконец Иезекииль повернулся к Клем. Взор его, исполненный царственной благосклонностью, скользнул по двору, прежде чем устремиться к юной предводительнице. Голос, привыкший к театральным монологам, прозвучал с налётом задумчивой патетики: — О, дитя моё, поведай мне: как вы, в этой обители надежды, справляетесь с разногласиями, кои неминуемо возникают меж людьми, скованными общей судьбой? Клем чуть приподняла бровь, но ответила просто, без изысков: — В основном решения принимаю я. Но у нас есть что-то вроде совета: мы обсуждаем проблемы вместе. Важные решения всегда принимаются сообща. — Неплохо! — воскликнул Иезекииль, всплеснув руками. — О, как мудро, что вы, столь юные, не взваливаете всю ношу на одни плечи! Ведь бремя лидерства, подобно мечу, может как защитить, так и ранить того, кто держит его в одиночку. — Мы уже знаем об этом, — с горечью произнесла Клементина, быстро оглядевшись, чтобы убедиться: никто из её людей не слышит этих слов. — Ребята здесь многое пережили. — Это… заметно, — произнёс Иезекииль уже менее театрально. Взгляд его скользнул вниз — к её костылям, к искалеченной ноге, к тому, что она так старательно пыталась скрыть за гордой осанкой. Клем не сдержала короткой усмешки: — Да, я тоже. Меня укусили во время последнего нападения группы. Это было в конце той осени и мы позаботились, чтобы они больше не появились, так что можете не беспокоиться об этом. Иезекииль медленно выдохнул, словно снимая невидимую ношу. На миг в его глазах промелькнуло сомнение. — Благодарствую за откровенность! — вновь вернулся он к своему привычному тону. — Знай: те дети… у них никого не осталось. Я и несколько верных моих соратников оберегали их, как могли. — Думаю, это здорово, — спокойно ответила Клем. — Надеюсь, они смогут здесь освоиться и помогать нам. Иезекииль нахмурил ранее вскинутые от уверенности брови. В его взгляде, обычно величавом и отстранённом, проступила почти отцовская тревога. — Отнесись к ним помягче, прошу тебя, — произнёс он, и в голосе зазвучала непривычная для короля мольба. — Они… Они хорошо разбираются в каких-то бытовых вещах. Генри немного владеет оружием — его брат был нашим солдатом. Его убили Спасители меньше месяца назад… — Он запнулся, словно проглотив комок горечи. — А Майкл ещё совсем малыш. И то, что случилось с Эмили могло плохо на него повлиять. Я очень надеюсь что ты отнесёшься к ним с пониманием. Клементина сохраняла полную серьёзность. Её лицо, закалённое годами выживания, оставалось непроницаемым. В глазах не мелькнуло ни тени жалости, на которую, казалось, рассчитывал король. Лишь холодная, трезвая решимость. — Я постараюсь учитывать всё это, — ровно произнесла она. — Но им всё равно придётся работать, как и остальным. Здесь никто не получает поблажек просто потому, что ему тяжело. Её ответ, сухой и чёткий, словно удар хлыста, явно не устроил Иезекииля. В его груди всколыхнулась волна беспокойства — не за себя, но за тех, кого он считал своей ответственностью.. — Думаю… надо их проверить, — наконец произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали властные ноты. — Убедиться, что они действительно готовы к труду. И к испытаниям, которые могут возникнуть. Клем медленно подняла взгляд, встретившись с ним глазами. В её зрачках не мелькнуло ни вызова, ни покорности — лишь холодная, выверенная уверенность человека который знает цену каждому решению. — Конечно, пройдёмте, — сказала она ровным тоном, жестом пропуская короля вперёд. — Думаю, будет лучше, если вы предупредите их ещё раз — чтобы позже не возникло проблем. Но не уверена, что все из них готовы будут вас слушать… особенно после того, что случилось с Эммой. Иезекииль замер на миг — едва заметная тень промелькнула в его глазах. Имя девочки, обречённой на скорую гибель, повисло между ними, словно незримая преграда, острая, как осколок стекла. В этом мире, где смерть ходила по пятам, даже воспоминания становились оружием — или раной, в зависимости от того, кто их держал. Но король тут же выпрямился. Движением плеч сбросил с себя наваждение, вновь превращаясь в монарха, чья воля — закон, а сомнения — непозволительная роскошь. В осанке, в повороте головы, в сжатых пальцах читалась привычная непреклонность: он не просто носил воображаемую корону — он был ею. Был представлением власти перед своими людьми. — Я не нуждаюсь в твоих советах, — произнёс он, и в голосе, обычно богатом на театральные переливы, прозвучала непривычная жёсткость. Не грубость — но сталь. — Мои дети заслуживают, чтобы с ними разговаривали как со всеми. Он шагнул вперёд широким, решительным шагом — так, будто каждым движением очерчивал невидимую границу между прошлым и будущим. Между тем, что уже потеряно, и тем, за что ещё можно сражаться. Клем не поняла откуда столько излишнего трагизма, поэтому просто последовала за ним изо всех сил стараясь не отставать, чтобы не показать своей слабости. Только сейчас она поняла, что Иезекиль все это время подстраивался под неё. В воздухе витал тяжёлый запах сырой земли и металла — предвестник надвигающейся грозы, которую они не могли ожидать ещё пару часов назад.