With you infinity

Они ведь даже не встречаются. Они ведь даже друг другу не друзья. В маленькой квартирке Чонгука холодно, отключили отопление, но он все равно зовёт на побухать в честь Рождества или как это называется, Чимин уже успел давно забыть. Праздник? Счастье? Новый чистый лист и 365 дней, чтобы заполнить их всяким рутинным дерьмом, из года в год которое только дерьмовее и становится? Ему настолько все равно, за какой повод поднимать полный стакан приятной мерзости, закусывая острой курочкой, купленной в забегаловке на углу, и просроченными морскими ушками по скидке. Но все равно же. Поэтому Чимин не обращает никакого внимания и жует с призывной готовностью. Пьет. Глотает. Что-то говорит и на что-то смеется. С такой автономностью, что правда просто мерзко. Собираются всемером по глупой и очень старой привычке. Квартирка слишком маленькая и слишком затхлая: унылые серые окна и все внутри с перманентным слоем пыли тоже кажется серым, но никто об этом не думает, холодной зимой согреваясь тёплыми градусами из одинаковых стаканов с давным-давно подаренного Сокджином набора. Каждый из них топится, каждый из них пережил маленькую смерть и висеть на грани теперь явление слишком обычное, поэтому Намджун подвывает песням по телеку с концерта новогоднего своим ломанным басом, Хосок кружится от холода в странном шаманском танце, то и дело спотыкаясь о чужие ноги. Тэхен толкает пьяного в жопень Чонгука, пытаясь того поднять с холодного пола. Яйца ведь себе все отморозит, отопление то отключили. Только Чонгуку уже все равно, он вырубился ещё на пятой песне, плотно огородив разум от пьяного одиночества в полной компании. Мило. Нет, правда - мило. Чимин смотрит на Юнги раскосо и пьяно. Смешно. Может, лишь только самую малость, хочется всплакнуть в размашистое плечо Сокджина. Ведь Чимин так отчаянно хотел спастись, а вместо спасательного круга плотно вцепился за такого же дырявого Юнги. Наверное, именно поэтому они теперь оба к давно знакомому дну и идут. Слишком даже, получается, поэтично. Юнги мог бы написать одну из своих песен, если бы для него Чимин хоть что-то кроме поебаться значил. А так да, он пишет про нечто более возвышенное. Наверное. Юнги Чимину свои тексты ни в жизни почитать не давал. - Пойдём спать, Чимин, - зовёт знакомый голос сквозь пелену необъятного пьяного одеяла, пока последний на сегодня глоток тот делает уже с отвращением. - Холодно. Юнги тащит его на кушетку как мешок с картошкой. Такой же тяжелый и неживой. Такой же наполненный гнилой картошкой. Только Юнги все равно тащит, укрывая подобием пледа и ложась вот так рядом, когда на часах шесть утра и все давно сопели по креслам, потому что на полу, когда зима и отключили отопление, спать слишком холодно. А у них старенькая и почти неживая раскладушка. Теперь точно и оправдано - м и л о. - Сколько? - пьяно спрашивает Чимин, обводя белобрысые пряди своего дырявого спасательного круга. - Шестой час, - уже сонно и в такт тягуче отвечает ему Юнги, устроившись на слишком маленькой для двоих кушетке чуть выше Чимина. - Нет, - почему-то просто очень хочется спастись. Сильно, до слез и истерического смеха, спрятанного за мокрым кашлем в сгибе локтя. Хочется в последний момент спрыгнуть с табуретки и оставить болтаться петлю одиноко пустой, - сколько нам? - Спи, Чимин. - Понятно. Они не виделись с той самой ночи. Чимин пристрастился к открытым форточкам в мороз -20, голым лодыжкам, которые он не чувствует и замерзающим в самой радужке слезам. Чимин теперь любит тонуть в одиночестве, у него температура тела как у трупа, до болезни, но пока нет, пока ещё такое вот. Существует. Была уже середина января, у Чимина случилось жесткое обострение. Грусти, смерти. Что-то отдаленно схожее с наркоманской ломкой, потому что все: кофе с Чонгуком по понедельникам и субботам в одной популярной кафешке у института, сеансы психотерапии с ужасно тупым кино от Сокджина и очень странные занятия танцев от Хосока с его теплом, не достигающим цели. Все это Чимина не спасает. И, если он сейчас с этим открытым окном в гребаном раю, то почему тогда он помнит, что было вчера, и не знает, что будет завтра? Важный вопрос решает спросить у нескончаемых гудков на другом проводе, пока последний не прозвучал перед сиплым охрипшим голосом. Чимин пригласил зайти посидеть. Просто. Без пива, других, без пиццы и даже привычного «хочу тебя». Только Юнги отказался. Ну, они даже не встречаются. Они ведь даже друг другу не друзья. Удивиться этому отказу было бы намного страннее. Закрывает окно и форточки, надевает шерстяные носки, подаренные мамой еще три года назад, тёплые треники и вязаный свитер. Готовит омлет на ужин, тот нещадно подгорает со всех сторон, и оглушительно свистит чайник на промозглой миниатюрной кухне. Чимин срывается на громкий плач, потому что просто вот так жить без своего дырявого спасательного круга он не умеет. Его не учили, как выбираться из холодного океана настолько в одиночку. В квартире раздаётся дверной звонок. Чимин вытирает слезы рукавом шерстяным, колющимся, выключает чайник и выкидывает подгоревший омлет. В провонявшую гарью холодную квартиру заходит отказавшийся приходить Юнги. - Будем встречаться, а? Почему-то Чимину странно, а еще ужасно не хочется улыбаться и что-либо говорить. Он просто удивляется. И позволяет себе шальную скользнувшую мысль, что все еще можно аккуратно, с чужими руками на собственной талии, спрыгнуть с хлипкой табуретки и не умереть. Так, чтобы пустая петля стала обычным элементом интерьера.