what makes u feel alive ?

сынмин дрожит, жмурится слегка, будто кот разнеженный – нос морщит недовольно на секунду, – под чужим руками плавится, словно мороженое на солнце. у него в голове пустота, лишь, может, тихое ликование от понимания, что победил, что с ним снова рядом джуён, что его снова, в кои-то веки, нежат. хотя, если честно, на нежность это похоже с натяжкой. не сейчас. сынмин губу кусает, чувствуя как грубые пальцы – те в мозолях, как и ладони, полностью ими испещренные, со шрамами вперемешку, – сжимают бока. утром будут синяки – и сынмин это знает. но что-то внутри трепетно дрожит, когда мысль о том, кто их оставил снова всплывает. — ты такой надоедливый, ты знал? о, сынмин знал, очень хорошо знал. еще с детства, когда отцу было не до него, еще со школы, когда гулять было не с кем, потому что его слишком много; и в средней школе знал, потому что слишком часто громким называли, и в старшей школе не забывал. знал, хорошо знал. с губ срывается мычание – стонать нельзя, джуён запретил ведь, он слишком громкий, да? – болезненное такое как будто, жалкое и слабое. ответить хочется сильно – сказать просто хоть что-то, чтобы не молчать, чтобы показать, что он все еще здесь, – но джуён сказал молчать. джуён любит тишину. и только когда сынмин тихий, он с ним остается. говорит: «работы слишком много», говорит: «устал сильно»; повторяет: «не жужжи под ухом»; твердит: «быть тихим – значит быть живым, запомни». а сынмин запоминает. он, по правде говоря, это с детства знает. по телу бегут мурашки, когда в районе талии чувствуется короткий укол резкой боли – та переплавляется во что-то тянуще-сладкое, напоминая о том, что сынмин больной. на голову, если честно. ногти джуёна в кожу впиваются, оставляют заметные ранки-полумесяцы, так сильно выделяющиеся на бледной-бледной сынминовской коже. а сынмину ведь нравится – он ведь больной. он хвостом за тенью смерти ходит, каждое ее движение ловит, каждое слово впитывает, хочет узнать как можно больше – нет, не потому что отец сказал, совсем нет. потому что странно тянет, потому что сильно красивый, потому что сильным выглядит, потому что так похож на рыцаря на белом коне, которого так долго представлял себе сынмин, когда надеялся, что его спасут. а джуён не принц совсем – не нежный, без белого коня под собой. лишь с черной винтовкой в руках, забитых узорами и рисунками от запястий до плечей. не принц, лишь ужас в глазах богатых людей. лишь спасение в его, сынмина, мыслях. убийственное спасение. джуён дышит тяжело-тяжело, хрипит прокуренно так, будто старая машина, пугает до чёртиков, если честно. сынмин жмурится снова – внутри что-то заставляет закрыть глаза, не смотреть в бешеные зрачки. желание сбежать подкидывает на мгновение, пока сынмин его не прогоняет. нет, нельзя бежать, он ведь не знает, когда джуёну в следующий раз понадобится кто-то, кто сможет расслабиться. ох, точно, он сынмина даже по имени не называет. внутри что-то по швам трещит, напоминая, что это все как-то странно, как-то плохо, как-то не так – не должно быть таким. у сынмина в уголках глаз влага собирается, а руки по телу дальше гуляют – царапают ребра, сжимают их до боли и вдохов болезненных; руки держат пару секунд, чтобы напомнить, что трогать нельзя. до шеи доходят. сынмин глаза распахивает резко, до боли в веках, вдыхает глубоко-глубоко – так, что в голове на секунду вспышка сверхновой и новая вселенная образуются. — больной что-ли? у джуёна отвращение не то что меж строк, в каждой букве читается. он руки отдергивает, выпрямляется; оглядывает так, словно на месте испепелить хочет – а он ведь убить его, сынмина, правда может – о чужую футболку ладони вытирает, так пренебрежительно резко, что в ушах звенеть начинает. — пиздец. и слово в тишине у сынмина в голове повисает. эхом от стенок черепной коробки отскакивает, снова и снова стараясь выход наружу пробить. джуёна уже в комнате нет – лишь дверь приоткрытая о его раннем присутствии напоминает. и ощущение горячих рук на шее. тех, что пули в людей пускает. тех, что руками смерти называют. тех, что сынмину бесконечно долго твердят, что он больной, что надо быть тихим, что- те руки, что убить его могут.