Фоновый шум

Если бы мне в начале девятого класса сказали, что мой личный антихрист будет занимать девяносто процентов моих мозговых мощностей, я бы, не задумываясь, отправил пророка в психушку. Или в спортзал – на два часа кросса. Эффект примерно одинаковый. Но сейчас, в последний учебный день перед летними каникулами, я мог думать только о нём. О Семёне Гришине. Чёртовом Гришине. Он сидел за своей партой, в третьем ряду у окна, сгорбившись над каким-то конспектом, хотя все уроки уже кончились. Весь его вид кричал: «Боже, поскорее бы это закончилось, я хочу домой, к своим книжкам». Солнечный свет преломлялся в стёклах его уродских очков, скрывая глаза. А мне дико хотелось увидеть эти глаза. Увидеть в них ту самую смесь страха, отвращения и… чего-то ещё, что я отказывался расшифровывать. Он был живым воплощением всего, что я презирал. Худущий, как будто его ветром сдувало. Волосы – взъерошенный тёмный ёжик, который, кажется, никогда не знал расчёски. А его одежда… Майка и джинсы, купленные, должно быть, на вырост, висели на нём мешком, скрывая каждую линию тела. Моя же сущность была вылеплена из другого теста. Лёша Крылов. Капитан школьной баскетбольной команды. Рост – за метр восемьдесят, плечи – косая сажень. Учился, скажем так, без фанатизма, но и без двоек, родители решали все вопросы. Мой мир был прост: победить на соревнованиях, потусить с друзьями, покрасоваться перед девчонками. А он – он был сложным. И эта сложность действовала мне на нервы, как скрип пенопласта. Я подошёл к его парте, упершись руками в столешницу.— Ну что, Гришин, — начал я, — подсчитываешь, сколько секунд свободы от меня тебя ждёт? Он вздрогнул, но не поднял головы. Его длинные, тонкие пальцы сжали край тетради.— Я подсчитываю коэффициент полезного действия последнего учебного дня, Крылов. У тебя он, я смотрю, стремится к нулю. Голос у него был тихий, но не робкий. В нём была какая-то сталь.— О, как загнул! — фальшиво восхитился я. — «Коэффициент». Может, ещё интегралы посчитаешь? Или площадь под графиком моей к тебе ненависти? Наконец он поднял на меня взгляд. Очки съехали на кончик носа. Глаза… Серо-зелёные, как мутное море перед штормом. В них плескалось раздражение.— Площадь будет стремиться к бесконечности, — сухо ответил он. — А бесконечность – понятие абстрактное и, честно говоря, довольно скучное. Как и твои попытки остроумия. Ребята вокруг захихикали. Мои друзья. Его – у него не было друзей.Жар злости подкатил к горлу. Он всегда так. Всегда находил что-то, что ставило меня в тупик. — А знаешь, что не скучно? — я наклонился ближе, чувствуя, как напрягаются его мышцы. Пахло от него дешёвым мылом и бумагой. — Вид твоего испуганного лица, когда ты понимаешь, что сейчас получишь. — Я не испуган, Лёша. Я устал. Он произнёс моё имя. Не «Крылов», как все, а «Лёша». И от этого что-то ёкнуло у меня внутри. Противно и… приятно одновременно. Чёрт.— Устал от меня? Летом отдохнёшь. Целых три месяца никто не будет тебя травить. Мечта, да? Он снял очки, аккуратно сложил их и убрал в футляр. Потом поднялся. Он был на полголовы ниже меня, и сейчас, без своей «брони», выглядел уязвимым. Голым.— Ты ошибаешься, — сказал он тихо, но очень чётко. — Ты не травля. Ты – надоедливый фоновый шум. Как соседи за стеной, которые вечно что-то сверлят. Неприятно, но не смертельно. Тишина в классе стала громкой. Все замерли, ожидая моей реакции. «Фоновый шум». Это было хуже любой брани. Это означало, что я для него – ничто. Не сила, не угроза, а просто помеха. Моя рука сжалась в кулак сама собой.— Шум? — прошипел я. — Я тебе сейчас устрою такой «шум»… Я не думал. Я никогда не думал, когда дело касалось его. Удар был стремительным и жёстким. Косточками кулака прямо в челюсть. Хруст. Глухой, влажный звук. Семён отлетел к стене, зажав лицо руками. Из-под пальцев тут же проступила алая полоска крови. В классе повисла мёртвая тишина. Даже мои приятели смотрели на меня с лёгким оторопением. Семён не закричал. Не заплакал. Он медленно опустил руки. Из разбитой губы текла кровь, на скуле уже расцветал сине-багровый синяк. Он посмотрел на меня. И в его глазах не было ни ненависти, ни страха. Была… усталость. Та самая, о которой он говорил. И что-то ещё. Что-то вроде жалости.— Вот и всё? — тихо спросил он, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Апогей твоего идиотизма? Я не ответил. Я не мог. Сердце колотилось где-то в горле, и мне было противно от себя. Но сквозь это противное чувство пробивалось странное, тёмное удовлетворение. Я его достал. Я пробил эту броню. Он поднял с пола свой рюкзак, вытер окровавленную руку о штанину, надел очки и, не глядя ни на кого, вышел из класса. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. И тут шквал обрушился на меня.— Лёша, ты чего, обалдел? — хлопнул меня по плечу Дима, мой лучший друг. — Его же в обморок можно от дуновения ветра отправить!— Заслужил, бля, — буркнул я, всё ещё пытаясь отдышаться. — Сам видит, что сказал.— Ну сказал и сказал. Ты ж не всерьёз с этим шкетом. Но это было всерьёз. Для меня – абсолютно всерьёз. Эта война с Гришиным была самой настоящей вещью в моей жизни, полной подделок. Я вышел в коридор, надеясь его догнать. Сказать что? Не знаю. Объяснить? Извиниться? Добить? Но его нигде не было. Словно растворился в майском воздухе. Лето началось.

***

Первые две недели я наслаждался покоем. Тренировки, тусовки, поездка с родителями на море. Никакого Гришина. Никаких его умных глаз и язвительных замечаний. Никакого «фонового шума». А потом этот шум начался у меня в голове. Я ловил себя на том, что в самой разной ерунде ищу повод для мысленного спора с ним. Вижу какую-нибудь научную передачу по телику – и сразу думаю: «А вот Гришин сейчас бы тут начал умничать». Вижу в метро парня в больших очках – и вздрагиваю. Читаю какую-нибудь пафосную цитату в интернете – и мне тут же представляется его голос, читающий её с ядовитой иронией. Он въелся в меня, как заноза. И отсутствие только усиливало это ощущение. Как-то раз я зашёл в книжный за подарком маме на день рождения. И увидел на полке ту самую книгу, которую Семён читал на перемене перед летом. Какой-то толстенный фолиант про квантовую физику. Я взял его в руки. Он был тяжёлый, пах старыми страницами. Я попытался прочитать аннотацию, но ничего не понял. Сплошные «принципы», «законы» и «парадоксы».— Интересная книга? — услышал я голос продавца.— Ага, — буркнул я, швырнув книгу обратно на полку. — Для ботаников. Но уходя, я украдкой купил маленькую, популярную книжку «Квантовая физика для чайников». Спрятал её под майкой, словно вор, и потом неделю пытался вникнуть, краснея от собственной идиотии. Всё равно не понял ни хрена. Но мне почему-то казалось, что если я пойму, то смогу… что? Вернуть его? Доказать ему что-то? Он же даже не знал о моих потугах. В августе пришло известие, которое перевернуло всё с ног на голову. Не мне, конечно. Мне какое дело? Но об этом трещала вся школа в общем чате. Мать Семёна, которая работала где-то в Штатах, вышла замуж. За какого-то богатого американца. И выписала сына к себе. Собиралась забрать и бабушку, но та, говорят, не захотела лететь. Семён Гришин уезжал в Америку. Навсегда. Когда я это прочитал, у меня похолодело всё внутри. Я сидел в своей большой, просторной комнате, с видом на Москву-сити, и чувствовал себя так, будто у меня отобрали что-то важное. Что-то, без чего мой мир становился пресным и невыразительным, как диетическая овсянка. Он уедет. И больше никогда не вернётся. Не будет этих дурацких перепалок. Не будет этого взгляда. Не будет того, кто заставляет меня чувствовать себя живым, даже если эта жизнь – сплошная ярость и раздражение. Я нашёл его страничку в соцсети. Она была заброшена, аватарка – стандартный серый силуэт. Я написал ему. «Слышал, уезжаешь. Счастливо». Потом стёр. Потом написал снова: «Бежишь, ботаник?» Снова стёр. В конце концов, я просто закрыл браузер и пошёл на тренировку, где выбивал из себя эту дурь до седьмого пота. В день его отлёта, я знал, я специально узнал рейс, я сел на такси и поехал в Шереметьево. Зачем? Не знаю. Чтобы извиниться за тот удар? Чтобы сказать что-то важное? Чтобы в последний раз его унизить? Я стоял в толпе встречающих и провожающих, прячась за колонной, и ждал. И вот я увидел его. Он шёл с бабушкой. Та самая, маленькая, в платочке. Они о чём-то тихо говорили. На нём была всё та же мешковатая одежда, тот же рюкзак. Он выглядел так же. Но что-то в нём изменилось. Осанка, что ли. Он шёл прямо, не сутулясь. Они обнялись на прощание, бабушка вытерла слёзы. Он пошёл к паспортному контролю. И тут, перед самой турникетом, он обернулся. Не к бабушке. Его взгляд скользнул по залу, будто он кого-то искал. На мгновение мне показалось, что он смотрит прямо на меня, в мою щель между колонной и ларьком с сувенирами. Сердце упало куда-то в ботинки. Потом он повернулся и ушёл. Исчез в коридоре, ведущем к самолёту. И всё. Конец. Моя личная война закончилась. Без победителей и побеждённых. Просто… закончилась. Я вышел из аэропорта. Был тёплый августовский день. Солнце слепило. А у меня в душе была пустота, которую не могли заполнить ни победы на площадке, ни одобрение родителей, ни внимание девчонок. Он уехал. И теперь мне предстояло научиться жить без своего «фонового шума». А я, чёрт возьми, не знал как.