Фоновый шум

Первая неделя после его возвращения стала для меня сплошным кошмаром. Кошмаром, в котором я просыпался с учащённым сердцебиением и засыпал с его образом перед глазами. Весь мой внутренний мир, такая простая и понятная конструкция, рассыпалась в прах. Раньше всё было ясно: Гришин – ботаник, зазнайка, моя личная мозоль. Я – крутой спортсмен, и моя задача – его ставить на место. Теперь же все координаты сбились. Компас, по которому я сверял свою жизнь, бешено вращался, не находя севера. Он был другим. Кардинально. И дело было не только в том, что он снял очки – я впервые разглядел, что глаза у него не серо-зелёные, а цвета морской волны, с золотистыми искорками. И не в том, что одежда на нём сидела так, будто её сшили по мерке, а не купили на распродаже «на вырост». Дело было в нём самом. В его осанке, в его взгляде, в том, как он двигался – без прежней сутулой спешки, с новым, спокойным достоинством. И этот новый Гришин сводил меня с ума. На уроке литературы Марья Ивановна спросила его о каком-то американском авторе.— О нём мы, к сожалению, не проходили, — спокойно ответил Семён. — Но если интересно, его главный роман строится на идее, что одиночество – это не отсутствие людей вокруг, а неспособность быть понятым.Он говорил это не заученно, не для оценки, а просто как факт. Девчонки за соседними партами вздыхали. А у меня в голове стучало: «Какого чёрта?» На перемене он не сидел, уткнувшись в книгу, а стоял у окна, болтая с парой одноклассников, которые раньше и внимания на него не обращали. Он улыбался. И эта улыбка, немного кривая, ироничная, заставляла что-то ёкать у меня под рёбрами. Я изводил себя. Каждый день я придумывал план, как к нему подойти. Сказать что-то резкое, чтобы вернуть всё на круги своя. Но стоило мне увидеть его, слова застревали в горле, а вместо злости по жилам разливалась странная, тёплая и очень неуместная слабость. — Ты на него опять пялишься, — констатировал Дима, разламывая пополам шоколадный батончик. — Опять хочешь ему в табло зарядить? А по-моему, он теперь не тот, с кем можно связываться. Посмотри на него – будто ему на всех плевать. — Мне плевать, какой он, — буркнул я, отворачиваясь. — Просто… не нравится он мне. — Да я вижу, что не нравится, — Дима хмыкнул. — Ты на него смотришь, как голодный волк на котлету. Меня бросило в жар.— Ты чего это несёшь? — голос прозвучал резче, чем я хотел.— Да шучу я, расслабься! — Дима отшатнулся, удивлённый моей реакцией. — Просто забей. Не твоя это больше проблема. Но он и был моей проблемой. Единственной и самой главной. Самое поганое началось на физре. Мы играли в баскетбол. Семён, конечно, никогда не был спортсменом, но теперь он хоть как-то двигался, не вызывая жалости. Мяч отскочил от кольца, и мы оба прыгнули за ним. Столкнулись плечом к плечу. Это было мгновение – тёплое, жёсткое касание. От него по моей коже пробежали мурашки. Я отпрянул, будто обжёгся, а он лишь отступил на шаг, посмотрел на меня с лёгким удивлением и побежал дальше. А я стоял, как идиот, чувствуя, как горит щека, к которой он только что прикоснулся. Это было ненормально. Неправильно. Парни так не реагируют на парней. Настоящие мужики – нет. Вечером того дня я стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя это ощущение. В голове крутился голос отца, его «мужские» разговоры с друзьями: «Ну, эти, голубые… Их в армию не брать, в спортзале таких нахуй посылать». Я всегда кивал. Это был естественный порядок вещей. А теперь я сам становился тем, кого нужно «посылать нахуй». Я, Алексей Крылов, капитан баскетбольной команды, за которым бегают полшколы девчонок. Я с силой стукнул кулаком по кафельной плитке. Боль была приятной. Она была проще, чем эта каша в голове. Однажды после уроков я застал его одного в кабинете химии. Он что-то искал в своём рюкзаке. Сердце ушло в пятки. Это был шанс. Поговорить наконец. Без свидетелей. Я кашлянул, переступая с ноги на ногу.— Гришин. Он обернулся. Его взгляд был спокоен и ничего не выражал.— Крылов. Что-то нужно? — Да вот… — я почувствовал, как краснею. Голос предательски дрогнул. — Хотел спросить… Как там Америка? Он медленно закрыл рюкзак и прислонился к столу.— Америка? Большая. Разная. Солнечная Калифорния, дождливый Сиэтл. В целом – нормально. — А чего вернулся? — выпалил я. — Не прижился? Он улыбнулся своей кривой улыбкой.— Соскучился по родным берёзам. И по бабушке. Тебя это сильно волнует? Меня взбесил его тон. Спокойный, сверхуверенный.— Да мне вообще похуй! — огрызнулся я. — Просто… Непонятно. Все бы там остались. — Не все, — коротко ответил он. Потом помолчал и добавил: — Кстати, пока ты здесь. Я хотел тебя спросить. — Что? — я напрягся, ожидая упрёка, напоминания о том ударе.— Ты всё ещё играешь в баскетбол? Видел, у тебя форма новая. Вопрос был настолько неожиданным и бытовым, что я растерялся.— А? Да… Играю.— Круто, — кивнул он. — У вас в этом году есть шанс на район? Мы поговорили ещё минуту о каком-то дурацком школьном турнире. Я отвечал что-то односложное, не вникая в смысл. Вся моя сущность была сосредоточена на нём: на том, как он стоит, как скрестил руки на груди, на тени, которая ложится на его шею под острым углом челюсти. Мне снова захотелось дотронуться. Не ударить. А именно дотронуться. Проверить, настоящее ли оно. Это желание было настолько пугающим и чуждым, что я резко оборвал его на полуслове.— Ладно, мне надо. Удачи с… с химией. И почти выбежал из кабинета, чувствуя себя полным кретином. Апофеозом стал школьный вечер в пятницу. Я стоял с Димой и парочкой других ребят, пил какой-то сладкий газированный напиток и старался не смотреть в ту сторону, где Семён разговаривал с Настей Соколовой. Настя – наша школьная красавица, за которую я сам когда-то пытался ухаживать. Она смеялась чему-то, что он говорил, и касалась его руки. И в этот момент во мне проснулось нечто уродливое, слепое и яростное. Ревность. Она вонзилась в меня острыми когтями и принялась рвать изнутри. Это была не та привычная злость, когда кто-то претендует на «твою» территорию. Это было другое. Глубинное, животное. «Он мой. Отойди. Он мой». Я так сильно сжал банку в руке, что алюминий хрустнул, и липкая жидкость брызнула мне на майку.— Ты чего? — удивлённо спросил Дима.— Ничего, — прошипел я. — Пошли отсюда. — Да только пришли! Ты посмотри, Настька-то как к твоему ботанику липнет. Удивительно, да? Преображение, блядь, прямо Золушка. — Заткнись! — рявкнул я на него так, что он отшатнулся. — Хватит уже про него! Я развернулся и пошёл к выходу, оставил его в недоумении. Я шёл по тёмным улицам, и в голове у меня стучало: «Ты больной. Ты ненормальный. Ты – как те самые, про которых отец говорит». Мысли крутились по одному и тому же замкнутому кругу: от вспышки желания, когда я видел его улыбку, до волны омерзения к самому себе. Я зашёл в ближайший сквер, сел на холодную лавочку и, опустив голову на руки, просто сидел, пытаясь выровнять дыхание. Я думал о том, как всё было просто, когда я мог его ненавидеть. Ненависть была чистым, понятным чувством. А то, что творилось сейчас, было каким-то душевным разложением. «Что со мной не так? – спрашивал я себя. – Почему он? Почему этот зануда, этот ботаник, которого я годами презирал?» И тут, в тишине парка, до меня вдруг начало доходить. Может быть, дело не в нём. А во мне. Может быть, это во мне всегда сидело, а он просто оказался тем ключом, который открыл этот потайной ящик. Может, я всегда на него так пялился не потому, что хотел унизить, а потому, что он был единственным, кто вызывал во мне хоть какие-то настоящие, не поддельные эмоции. Даже если это была злость. Она была живой. Я представил его лицо. Не новое, уверенное, а старое, испуганное, за очками. И понял, что даже тогда, когда я орал на него и толкал, меня цепляло что-то ещё. Какая-то глубина в его глазах, которую я не видел больше ни у кого. Подняв голову, я увидел, как по небу плывут редкие облака. Было холодно, и я дрожал. Но внутри буря понемногу стихала, уступая место пугающему, но неотвратимому пониманию. Я не знал, что это. Влюблённость? Одноминутный сбой? Но я больше не мог отрицать сам факт. Факт того, что Семён Гришин – парень, и он мне нравится. Не как противник. А как… объект желания. Слово «гомосексуал» всё ещё вызывало во мне спазм страха и отторжения. Я не был готов его принять. Но я смог, сидя на этой холодной лавочке, прошептать самому себе: «Он мне нравится. Мне нравится смотреть на него. Мне нравится, какой он стал. Мне не всё равно». Это было маленькое, уродливое признание, вырванное с мясом из самого нутра. Оно не делало меня счастливым. Оно пугало до потери пульса. Но оно было правдой. И это была первая правда, которую я признал в себе за последний год.