Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

Сугуру уже давно привык к плачу своего соседа: это было практически как колыбельная. Стабильно Годжо приходил перед отбоем, шел в душ, когда брюнет уже лежал в постели и делал вид, что спит, возился там около часа, а следом тихо пробирался в кровать, где накрывался с головой и практически беззвучно стонал в подушку по несколько часов подряд. Гето никак не реагировал, хотел много раз встать и врезать ему, но тот назойливый голос в голове приказывал: “не тронь” или “оставь его в покое” и его уже любимое – “прекрати”. Иногда это был ровный тихий скулеж, бывало, что альбинос громко давился всхлипами, после чего возвращался в ванную, включал там воду и тогда сосед уже ничего не слышал. Но сегодня Сатору как будто не старался скрыть свой плач: это была громкая истерика под одеялом, когда рот бубнит какую-то неразборчивую околесицу, кровать дрожит под дергающимся нервным телом, а легкие разрываются от истошных всхлипов и рваных вздохов. Только после того, как получил конверт с наличкой, на котором было от руки написано “за ваше гостеприимство”, Сугуру вынудил себя поинтересоваться о причине. Да и плач уже казался не таким раздражающим, когда тебя платят за то, чтобы ты его слушал: — Эй, Сатору, – громко сказал Гето, когда на часах виднелось половина четвертого ночи, или уже утра? – Сатору! Ты что, не слышишь меня? Это имя голосом Гето резало слух – он вообще хоть раз обращался к нему по имени? Брюнет приподнялся на одном локте, фокусируя взгляд в темноте и рассмотрел скрюченное, укрытое с головой тело, которое забилось под самую стенку. Подросток взял дополнительную подушку, которую клал под колено, когда засыпал, а под утро она всегда оказывалась на полу, и метнул через всю комнату прямо в трясущийся от печали белый комок на другом конце. Годжо дернулся, однако никак не среагировал. — Что за придурок… – пробормотал Сугуру и встал, не торопясь пересекая комнату, он сел на самый край кровати соседа и начал медленно стягивать с того одеяло. “И как мне с ним подружиться, после всего, что я делал? Пожалеть? Извиниться? Он идиот, но не настолько” – перебирал брюнет и согласно сам себе кивнул. Но деньги уже были у него, часть была растрачена на сигареты и чипсы, часть была распланирована на будущее, поэтому искать подход к альбиносу придется. Болезненно сморщившись, блондин лил слезы, крепко обняв собственные ноги и упершись лбом в колени – его руки были так сильно напряжены, словно он пытался сжаться до крохотного размера, если не вовсе исчезнуть. Годжо плакал громко, ничего не скрывая, плотно сжав покрасневшие веки, под которыми текли горячие реки. Тело его то и дело дергалось, словно в конвульсии, растрепанные белые волосы прилипли к мокрому лицу, добавляя ему еще более несчастный вид, а на лбу выступила испарина. Всего на одно мгновение Гето ужаснулся, что довел кого-то до такого состояния, но быстро пресек эту мысль на корню. Это и было его желание – подавить, размазать, уничтожить, превратить вечно перекошенное от улыбки лицо в мокрое пятно. Он хотел того и он этого добился, но где тогда удовлетворение? — Сатору! – наклонившись прямо к уху соседа, Гето коротко крикнул его имя. — Отвали! – бездумно махнув рукой в воздухе, Годжо попал брюнету прямо по лицу, но Сугуру сдержался и промолчал. “Тупая обезьяна” – прокомментировал он про себя, но сказать вслух что-то подобное означало бы только шаг назад, а чтобы остаться при своем финансировании – нужно бежать вперед. И он просто дальше сидел на его кровати: пялился в окно на цветение сакуры, на неяркий почти полный месяц, на катающуюся по школьному двору листву. Сугуру так давно перестал разговаривать с людьми по своей воле, что уже и забыл, как это делается. О чем обычно говорят? Что спрашивают? Как утешают, когда кому-то очень грустно? Последний год подростку было глубоко плевать и люди вокруг только лишь злили. А как же было до этого? Кажется, ему больше нравилось молчать, слушать или вовсе находиться в тишине. С Сатору так не выйдет. — Чего ты ноешь вечно? — Отвали от меня! Как же ты достал! - альбинос резко встает, хватает соседа за плечо и стягивает со своей постели. Нависнув над Гето, как готовящееся напасть животное, он весь сморщился. – Прекрати, прекрати, прекрати! – Годжо толкал его в грудь, пока брюнет не сдал задом до своей кровати на другом конце комнаты. – Это и моя комната тоже! Мне тут не сладко! Мне плевать, какие у тебя проблемы из-за меня, это не мое дело! В следующий раз занимайся этой хуйней не в нашей комнате, а хотя бы закройся в ванной! Я не виноват, что ты слишком тупой, чтобы прятаться! Я не виноват, что Мио догадалась, о ком я говорил! Мне плевать на тебя! Плевать! Оставь меня в покое, я просто хочу дотянуть до конца года, среди вас, моральных уродов! – он был зол, он был в печали, горючие слезы катились по его щекам, хоть лицо и было перекошено гневом. Брюнет даже успел замахнуться, чтобы ударить блондина, но резко остановился, один голос в голове кричал: “двадцать тысяч йен, Сугуру!”, а второй: “оставь уже его наконец в покое”. И было непонятно: какой именно остановил этот испульс. — Ты сломал все мои очки, ты знаешь зачем я их ношу?! Чтобы, блять, не ослепнуть! Это были подарки от мамы, а ты, кретин, взял и уничтожил их! Мою память о ней! Взял и превратил в мусор, потому что тебе плевать! Потому что ты думаешь только о себе! – Сатору замер, глубоко дыша ртом, светлые глаза потемнели, его зрачки превратились в две малюсенькие точки, адреналин бурлил в крови прирожденного аристократа. – Я буду рыдать каждую ночь и будить тебя до тех самых пор, пока ты не отъебешься от меня, Гето Сугуру! Ты заебал меня! Если я шагнул на ступень выше в эволюции и умею говорить, а не только бить по лицу, то это не дает тебе право издеваться надо мной! Ты думаешь я безобидный?! Думаешь я груша для битья?! Ты хочешь испытать мое терпение?! Думаешь мне не хватит ума заплатить кому-то, чтобы они тебе мозги на место вставили?! Ты этого хочешь?! – Годжо стиснул кулаки и сжал челюсть. – Отъебись от меня! Дай мне спокойно учиться в этой сраной школе и найди чем занять свою больную голову, пока я не заставил тебя пожалеть! Альбинос выглядел угрожающе, но не достаточно, чтобы напугать Гето – тот был звездой каждой третьей драки в этой школе, а в прошлой – буквально каждой. Сугуру любил доводить людей до состояния кипения, чтобы они соответствовали ему и он не чувствовал себя монстром – но это уже было в прошлом. Теперь он просто мирный гражданин, наблюдатель и потенциальный “друг” маленького господина. Сатору точно не испугал Сугуру, но определенно смог удивить – у пушистого, вечно мурчащего котенка были зубы, маленькие, остренькие и короткие, но зубы. Такого расклада он не ожидал, но такой поворот был ему на руку. “Чтобы он поверил” – вспомнил брюнет слова Ютаки и мысленно захлопал в ладоши. — Ладно, ладно, я уже испугался, – Гето приподнял обе руки, показывая, что сдается, на лице у него была легкая ухмылка. – Больше не буду. Обещаю. Дальше альбинос вернулся назад на кровать в исходное положение, накрылся с головой одеялом и продолжил плакать обо всем: о маме, о сумасшедшем соседе, о всей этой школе, о потерянной роскоши, о жестоком отце. “Двадцать тысяч йен, Сугуру” – напомнил себе длинноволосый и вернулся к кровати альбиноса, он медленно опустился на пол рядом, упершись спиной в твердое деревянное быльце, которое въедалось в ребра. Перекинув свой взгляд в окно, заглядывая на такое красивое звездное небо, которому вот-вот на смену придет красноватый рассвет, он снова заговорил: — Знаешь, первые две недели тут мне тоже хотелось плакать, но я… Держался. Наверное, если бы плакал, то отхватил бы несколько раз от своего соседа, а может и нет… – вслух размышлял тот, вспомнив, как выпускник тогда стал ему проводником в новый мир. – Наверное отхватил бы, а потом он бы мне все объяснил, – брюнет не понимал, что говорить и как, совершенно растеряв навык вести диалог по своей инициативе. – Годжо, показать тут слабость – это то же самое, что нарисовать у себя на лбу мишень и приставить к нему пистолет какого-то сумасшедшего по типу Рёмена, ну… или меня, – Сугуру ухмыльнулся. – Ты должен быть сильным, по крайней мере никому не показывать свою слабость. Послышался всхлип, а потом еще один и еще. — Я устал… Я больше так не могу… Я не хочу быть тут… Я не должен быть тут… - наконец-то подал голос Годжо и Сугуру посчитал это своей маленькой победой. — Я знаю, – спокойно согласился брюнет, абсолютно не имея желания копаться во внутренних переживаниях мальчишки. Просто пусть простит его и не воспринимает за врага, а потом можно уже поработать над “дружбой”, постепенно – кирпичик за кирпичиком. — Нет, не знаешь! Потому что ты такой же сумасшедший, как все! Тебе тут самое место, а мне – нет! – кричал надорванный голос из-под одеяла. — Вот как, – Гето сглотнул, покосившись на дрожащий бледный комок. Когда-то и ему это место казалось страшным, как за всего два года он стал частью этого пугающего ужаса? Или всегда был, просто не хотел принимать свою темную сторону, которая в какой-то момент стала доминирующей? — Я хочу домой, я хочу домой… – ныл Сатору себе в колени, неразборчиво добавив еще пару слов. - Я хочу к маме… Мама… Мама, забери меня… Сугуру хотел было посмеяться с жалкого сломленного нытика, но назойливый голос в голове посмеялся с него первым: “Себя забыл?” Гето невольно хмурится, в голове всплывает болезненная картинка, где он стоит на коленях в кабинете директора Яги, перед ним мама в слезах, а он сам еле сдерживается, чтобы не разрыдаться: “Прошу, не надо, я не хочу… Я хочу домой… Я обещаю, что я исправлюсь… Дай мне еще один шанс, последний…”, но шанса ему тогда не дали – все уже и так были исчерпаны. — Я знаю, я тоже очень хотел домой, – нехотя согласился Сугуру, – а потом привык и теперь это место мой дом, тут может быть весело, поверь. Брюнет еще раз поморщился от своей откровенной лжи – сам он веселье тут не ощущал, но ему казалось, что остальным было неплохо. Возможно сейчас, когда его “вспышки” остались позади, то и ему удастся это ощутить? — Я не хочу привыкать! Я не хочу тут веселиться! Как этот сумасшедший дом может ощущаться… – альбинос оборвался на полуслове и продолжил реветь. - Мне не нужно все это… Я хочу к маме… Мама… Мама… Сугуру начал раздражаться: он сам терпеть не мог плакать, хотелось себя треснуть в такие моменты, а находиться с этим мешком с эмоциями так и вовсе было невыносимо. Особенно, когда теперь официально не можешь его ударить. — Достал, блин, – долго не церемонясь, Гето развернулся к соседу, скинул его одеяло на пол, насильно разомкнул кольцо из его рук и усадил, потянув за шиворот на себя. Наконец-то он смог рассмотреть покрасневшее от слез лицо, он заглядывал в распухшие от вечных слез глаза и все пытался подобрать правильные слова, чтобы и Сатору угодить, и не перестараться с ролью хорошего соседа. Под лунным светом разбитый белокожий Годжо выглядел особенно… уникальным. – Если ты хотя бы раз скажешь что-то подобное вслух, то тебе пиздец, понял меня? Фильтруй все, что вываливается из твоего рта. Ты больше не дома – думай прежде чем говорить: тут больше нет твоего папочки, которым ты можешь угрожать, а родители местных детей на него не работают, поэтому два раза подумай, а потом уже что-то говори, понял меня?! И реветь прекрати! Если кто-то услышит, то ты станешь посмешищем и отхватишь! Хочешь чтобы тебя каждый день пинали? Вперед! Годжо приоткрыл рот и несколько раз проморгался, словно не веря своим ушам. В аквамариновых глазах светилась невыносимая боль, всепожирающее отчаяние и еще что-то, что не удалось разобрать соседу. — Я устал от всего этого, – на лице не было привычной глупой улыбки, глаза не прятались за темными стеклами и вся его душа была как на ладони, – от этих взглядов, от тебя, от этой проклятой школы, – только когда он начал вытирать мокрое лицо тыльной стороной ладони, то Сугуру заметил, что его сосед был одет в пушистое сиреневое кигуруми-динозавра, вокруг отверстия капюшона которого были зубы, а сверху глаза. – У меня больше нет сил, чтобы держаться, я больше не могу, я не выдержу… Я хочу домой… Я не такой, как ты… Я другой… Я не был создан для таких мест… Я тут лишний… Я хочу, чтобы все это закончилось… Что-то в груди сжалось, это было так отвратительно, что Гето сразу же начал вытеснять из своей памяти это мерзкое колющее чувство. — Я больше тебя не трону, я же сказал, – карие глаза устало смотрят в голубые, которые удивленно бегают по смуглому лицу. “Все складывается просто идеально” – радовался он про себя. — Сугуру… – так тихо и нежно, словно и не своим голосом вовсе, промурчал Сатору. — Что? — Ты что, хочешь быть моим другом? – бледное покрасневшее лицо осветила легкая улыбка, возможно, первая настоящая, которую видел Сугуру. “Какой идиот, неужели так просто?” – подумал брюнет, и снова это чувство за грудиной. Оно было таким сильным, что было слишком глупо его отрицать и наивно думать, что это не существовало. Впервые Гето стало его искренне жаль. Прекрасная белая рыбка гуппи была выпущена в аквариум с противными пираньями. Кинуть его сюда было очень жестоко, учитывая, что его новый сосед определенно был тем еще идиотом и социально развитым далеко не на свой возраст. — Прекращай реветь каждую ночь, – брюнет встает, решив, что за эту ночь было проделано уже достаточно, заправляет длинные волосы за уши и готовится уйти, но альбинос только разогрелся. — Ты больше не будешь издеваться надо мной? Честно? Честно-честно? - бледные руки в мгновение ока оказались на руках Гето, стискивая его запястья, но тот отшатнулся, резко отойдя и дернув конечности на себя. Сугуру не любил прикосновения, как и людей в общем. — Убери, блять, свои руки, ты что, совсем из ума выжил? – Сугуру поморщился. – Я же сказал, тебе нужно повторить? Ты тупой? Годжо глядел на него глазами полными надежды, медленно на его лице оказалась самодовольная противная улыбка, таких брюнет уже повидал не меньше тысячи: — Ты что, правда испугался меня?! – захихикал он, потирая пальцами глаза. – Страшно было?! Я еще никогда в жизни так не кричал на кого-то! Вот это да! Я даже не знал, что так умею! “Точно идиот” – обреченно подумал Гето. — Ага, – Сугуру хохотнул. — Я не думал, что мне удастся напугать тебя, ты выглядишь бесстрашным, – прошелестел блондин и шмыгнул носом. Кажется, с истерикой было покончено. – А как ты… Расскажи, а почему… Почему ты тут оказался? — Не твое дело, – Сугуру только начал было идти к своей кровати, как Сатору вновь схватил его за кисть, не позволяя сделать и шагу. Хватка у него оказалась куда крепче, чем могло показаться. — А у меня мама умерла два месяца назад. Когда сегодня вытряхнул из рюкзака куски очков, то вдруг осознал, что ровно два месяца прошло – она умерла шестнадцатого марта, – затараторил он так быстро, что сонный мозг Гето едва успевал воспринимать услышанное, все это время Сатору держал его на месте, не позволяя отойти, вцепившись в его запястье, как утопающий в спасательный круг, – она много лет болела, я знал, что это случится, я думал, что готов, но это было не так. И… Знаешь, за семнадцать лет отец никогда не вмешивался в мое воспитание, его словно не было, я был… Я был отдушиной мамы – она меня воспитывала, она так любила меня. Мама очень берегла меня. Я и людей-то толком не видел, у меня никогда не было друзей, я никогда не ходил в школу, не гулял по городу… Но я был очень счастлив, мне было хорошо с моими учителями, с мамой… А отец просто игнорировал меня, называл тепличным растением, пока мама была жива, но не в глаза. Я слышал их ссоры, они часто ссорились из-за меня, да из-за всего… И он всегда называл меня так, а мама кричала на него за это… А после ее смерти он впервые сказал мне это в лицо: “ты тепличное растение”, – с горечью выплюнул подросток и Гето вспомнил, что именно так Ютака Годжо и ему охарактеризовал своего сына. – Когда мама умерла он даже… он даже не скорбел. Как будто ничего не изменилось, понимаешь? А для меня изменилось все. Он впервые начал говорить со мной, но все, что я слышал, так это то, что я паршивый наследник, что я на человека настоящего не похож, что я слабак, тряпка и теперь я не смогу прятаться за юбкой мамы и он начнет меня воспитывать. Все что его интересует – это деньги, это семейный бизнес, наследие… Отец сказал, что для того чтобы стать главой холдинга мне нужно пройти школу жизни и отправил меня сюда… А мне… – альбинос вдруг умолк, голос его дрогнул. – Сугуру, мне не нужен этот холдинг, я не хочу тут быть, мне это не нужно… Я хочу домой… Я не привык к такой жизни… Мне тут не место… Гето еще какое-то время стоял, даже начал сочувствовать бедняге: он ведь не виноват, что семнадцать лет его берегли, как фарфоровую куклу в коробке, чтобы тот не покрывался пылью, а следом кинули в общую песочницу детям на съедение, такого потерянного и не приспособленного к жизни. Это было жестоко. Даже по меркам Сугуру. — Прекрати хватать меня за руки и трещать без умолку, – брюнет с силой дернул рукой, ему было жаль Сатору, но он не станет говорить об этом вслух, куда уж там – себе признаваться не будет. – И в хуйне этой дальше комнаты не высовывайся, а лучше вообще спрячь или выброси, – он оглядел соседа с ног до головы и сморщился – широкоплечий молодой мужчина под метр девяносто в детской пижаме. — Ты будешь моим другом? - с такой искренней печалью и надеждой в голосе. Услышать от него такое было как-то горько. Какой отчаянный и потерянный идиот, хватается за любую попытку не быть одиноким – даже за соседа, который девять дней подряд пытался превратить его жизнь в ад. — Нет, мы не друзья. И не думай, что мне стало тебя жаль. Сатору только лишь счастливо улыбнулся в ответ. — Но я… я же могу считать тебя другом? — Хоть мамой меня считай, только не буди больше, – Сугуру вернулся в постель. Деньги – есть, доверие Годжо – есть, он победил. Впереди только такой желанный крепкий сон. Сладкая тишина. Наконец-то. — Это мне Итадори Юджи посоветовал дать отпор! – вдруг снова послышался громкий звонкий голос, разрезав тишину, словно острый нож. – Я бы сам и не додумался, потому что ты очень… — Я разве спрашивал? - рявкнул брюнет, не дав договорить. — А Юта говорил нажаловаться на тебя Яге, это бы помогло? – кажется альбиносу было вообще плевать на то, что отвечает ему сосед. — Годжо, правила остались прежними: тишина и порядок! Где моя тишина? — Ладно, завтра поговорим, спокойной ночи, мой новый друг Сугуру-у-у, – Сатору хохотнул и плюхнулся на подушку. “Какой же он раздражающий” – подумал Гето прежде чем развернуться к соседу спиной.

***

Из кабинета отца доносились крики: что-то летело, что-то разбивалось, как и маленькое детское сердце. — Прекрати делать из нашего сына больного! Сакура, он нормальный! Он здоров! Он должен пойти в школу, как нормальные дети! – тяжелый мужской бас больше походил на рев животного. Мальчик весь сжался, все сильнее упираясь спиной в стену. Крошечные руки прижимали ноги к себе покрепче, а на лбу от колен точно останется след. — Не смей мне рассказывать, как я должна воспитывать своего сына! Он особенный! Ни одна школа не даст ему такого образования! А эти дети… они не такие, как Сатору! Он достоин лучшего! Я дам ему все, что в моих силах! — Он даже с людьми общаться не умеет! – папа, вероятнее всего, ударил руками по столу. — А ты проверял? Ты когда последний раз говорил с моим сыном? — Он наш сын! Не твой, а наш! – зарычал мужчина. — Ты даже не подходишь к нему, какое ты имеешь право мне рассказывать, как воспитывать Сатору?! Ты хоть что-то о нем знаешь?! Что ему нравится?! Чем он занимается каждый день?! Ты хоть знаешь сколько ему лет, заботливый отец?! – мама кричала так громко, что, должно быть, ее слышала вся улица, несмотря на закрытые двери и окна. – Он тебе не нужен! Я тебе не нужна! Тебе нужен был наследник, чтобы поставить свою проклятую подпись в договоре и получить холдинг! Деньги – это единственное, что тебя заботит! Он для тебя не сын, а проект, как и я! Тебе не нужна семья, тебя заботят… – что-то разбивается, не дав маме договорить. Так много непонятных слов, так много агрессии, так много шума. — Я делаю все для того, чтобы тепличное растение, в которое ты превращаешь нашего сына, имело возможность получить весь этот проклятый мир! Я делаю все для вас! — Ты делаешь это для себя! Я не позволю тебе так называть Сатору! – что-то снова упало и разбилось. – Еще раз ты скажешь что-то подобное и ни меня, ни Сатору ты в жизни не увидишь! Услышал?! — Ты хочешь, чтобы я забрал его у тебя через суд? – отец рассмеялся. – Думаешь, мне не хватит ума и денег лишить тебя родительских прав? — Не забывай, чья я дочь, Ютака, – женщина рассмеялась в ответ, в ее голосе не было и тени страха, – совет директоров будет тебя искать на дне Аракавы после этого. Попробуй, давай, – она звучала угрожающе, словно уже была готова начать играть в эту игру, – рискни. — Ты ужасная мать, Сакура. — А тебя назвать отцом у меня язык не поворачивается, ты когда последний раз с ним говорил? — Мне не о чем говорить с этим растением. Потом удар, снова какой-то крик, что-то летит и снова разбивается. Мальчик сжимается все сильнее, горючие слезы катятся по его щекам и капают на блестящий, идеально отполированный, паркет. — А, вот вы где, Годжо-сама, – нежный голос невысокой женщины навис над маленьким светловолосым мальчишкой, спрятавшимся за огромным горшком с бонсаем, который стоял под кабинетом его отца. Сатору обнимал свои ноги, уперевшись лбом в колени, периодически подрагивая от очередного шума за дверью – это давно должно было стать обыденностью, но по-прежнему пугало. – Пойдемте, ваши няни не могут вас найти, – брюнетка протягивает ему руку, но тот отрицательно качает головой и тогда женщина садится перед ним на колени. – Твои мама и папа снова ругаются, ты испугался? — Они там уже полчаса кричат… Из-за меня… – пробормотал мальчишка. — Нет, нет, ты что, – женщина кладет нежную руку на пушистую белую макушку и мило улыбается. – Ты ни в чем не виноват, взрослые, они… у них всегда есть свои причины покричать. Пойдем! — Я никуда не пойду, – твердо заявил маленький господин и отрицательно покачал головой. — Я тогда посижу с тобой, идет? – женщина облокачивается спиной о стену и принимает схожую с ребенком позу. – Мы с моим мужем тоже иногда ругаемся из-за сына, но это не значит, что он в чем-то виноват. У взрослых… все сложно, дети никогда в этом не виноваты. Когда ты вырастешь, то обязательно поймешь. Но сейчас ты должен просто мне поверить, что ни в чем не виноват. Мальчик шмыгнул носом, когда он спрашивал взрослых о ссорах родителей, то все переводили тему – что мама, что няни, что прислуга, что охрана. Никто не хотел с ним об этом говорить, это был первый разговор со взрослым на эту болезненную тему. — И у меня будет все сложно, когда я вырасту? Тогда я не хочу взрослеть… — Один из минусов взросления, – женщина хохотнула. – Годжо-сама, а вы умны не по годам, мой сын твой одногодка, но такой вопрос точно бы не задал. — Учитель Сумико тоже так говорит, и учитель Юка, и тот, что приходил со скрипкой, – альбинос подтер последнюю слезу. – Как зовут твоего сына? Он придет ко мне поиграть? Пусть приходит, даже если он глупый… — Сугуру, – женщина погладила мальчика по голове, – как-нибудь обязательно его приведу, вы подружитесь.