Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

03:41 на перекрестке Shinjuku Ni-chome Фары машины появились вдалеке и у брюнета немного отлегло – Сатору в безопасности. Сугуру с облегчением выдохнул – было невыносимо продолжать находиться в этом грязном опасном переулке возле гей-клуба. Непонятно какие еще приключения могли их поджидать. Годжо чувствовал это напряжение, что злило его только больше, но он молчал. Молчал ровно до тех пор, пока перед ними не остановился дорогой тонированный автомобиль. — Машина подъехала, – не без усилий Сатору встал, опираясь о стену, – если хочешь – садись. Если нет – прощай, – голос пустой и спокойный. Альбинос, не оборачиваясь, подошел к черному Lexus, где ему уже держали открытыми двери, и сел в салон. – Какого черта так долго? 03:55 внутри машины Тишина звучала куда громче, чем музыка в клубе, а энергия Годжо давила посильнее басов возле колонки. Водитель молчал. Они – на заднем сиденье, отдельно, в каком-то полуметре друг от друга, но это расстояние ощущается километрами. Та близость, которая была между ними, растворилась в прохладном ночном воздухе. Годжо сидел опершись локтем о подлокотник, смотрел в окно. Рот стиснут, глаза – сухие, но в них что-то мертвое. Блестки на щеках размазались, теперь это больше походило на следы слез, хоть он не плакал – это казалось Гето странным. Он молчал. Даже дышал беззвучно – словно замер, погрузившись так глубоко в свои мысли, как никогда в жизни. Сатору легко развязывал задачки по математике, еще проще – по физике и химии, с легкостью мог пересказать всю мировую историю – и никогда Сугуру не видел, чтобы его лицо было настолько сконцентрированным. Гето рядом, но где-то далеко. Руки на коленях, спина ровная и напряженная. Краем глаза он наблюдал за поникшим блондином, хотел много раз что-то сказать, но каждое слово казалось не тем, лишним, не подходящим, неуместным – как и он сам. Слишком слабый, слишком запоздалый, слишком фальшивый. Язык прилип к небу, ком застрял в горле, и Сугуру почувствовал себя заключенным в камере собственного тела. Он долго боролся с собой. И тогда, словно подсознательно – потянулся рукой. Медленно. Мягко. Просто чтобы прикоснуться. Не схватиться, не тянуть к себе, а просто… прикоснуться. Брюнет не знал, что сказать, как и бывало часто: в момент, когда Сатору бы уже кричал, он мог только молчать. Сугуру ненавидел себя за это только больше. Его пальцы практически коснулись пальцев Сатору, но в ответ альбинос дернулся, не глядя резко убрал руку, положив ее себе на колено. Впервые Гето видел это: отталкивание не для драмы, а прямиком из раны, которая кровоточит. Внутри Сатору все кричало, кипело, рушилось, несмотря на спокойный вид парня, он это понимал. И Сугуру был в этом виновен куда больше кучки гомофобов, что искала приключения под гей-клубом. — Не нужно, – спокойно говорит он, так тихо и без эмоций. – Не хочу тебя испачкать. Как удар молотком по голове – больно, четко, ядовито и смертельно. Сугуру послушно убрал руку, пальцы его стиснулись, а глубоко под ребрами что-то начало противно ныть и пульсировать. Он прекрасно понимал, что Сатору говорит не о пыли с улицы, не о крови или следах обуви на его руках. — Я не считаю тебя грязным… Но подросток не ответил. Каждая несвойственная Годжо реакция добивала его партнера, он чувствовал ответственность за то, что сломал его. — Я себя считаю грязным... Тишина. — Это еще хуже, – ответил Годжо, не отрываясь от резво меняющихся видов за окном. Дальше они ехали молча. Машина мягко катилась сквозь ночной Токио, город выблескивал огнями, жил свою жизнь, и только на заднем сиденье дорогого автомобиля двое – один в напряжении, второй в тишине. И никто из них не понимал, как закончить ночь так, чтобы не разрушить то, что еще вчера казалось крепким. 04:18 отель Mandarin Oriental Lexus плавно остановился возле входа, подсвечивая элегантный черный фасад. Стеклянные двери, натертые до блеска огромные окна, швейцар уже спешил открыть двери. Годжо вышел первым, прямо, уверенно, но с той злостью в глазах, которая заставила персонал держать дистанцию. Вот таким Сугуру и представлял сыновей миллиардеров. — Где мой номер? – голос резкий и громкий. – Меня должны были ждать, – ни в какое сравнение не идет с тем надменным тоном, который он слышал от Сатору несколько лет назад в саду поместья его семейства. Он звучал так, словно он владыка всего мира. Так должен был разговаривать тот, про кого говорил отец: "Он – Годжо", с такой гордостью, что собеседник начинал чувствовать себя полным дерьмом. — Господин Годжо, все готово, – средних лет женщина держала открытыми входные двери, низко поклонившись. – Прошу прощения за... — Не извиняйся, просто делай свою работу. Гето вышел из машины следом, молча. В голове все пульсировало, он не привык видеть Сатору таким – холодным, дерзким, богатым. Это был кто-то другой, кто-то чужой, холодный и страшный, в то время как его Сатору был близким, самым близким на свете, горячим настолько, что плавилась душа, и таким притягательным, что было невозможно не влюбиться. Сотрудник отеля поклонился молодому господину, натянув формальную улыбку. — Господин Годжо, я могу взять ваш ба… — Я без багажа, – оборвал его альбинос. – Он со мной, – коротко кивнул в сторону Сугуру и, не дожидаясь парня, вошел в здание. Брюнет ощущал, как на него смотрят – все. Люди в форме, с планшетами, в перчатках. Он – случайный парень рядом с кем-то, кто привык, чтобы все было под него. Не вписывается. Снова лишний. А Сатору… словно сорвался. — Что вы там копаетесь?! – услышал он недовольный голос Годжо, стоило ему перешагнуть порог отеля и ступить на блестящую идеально натертую плитку. Сатору согнулся над стойкой администратора, пока та перепуганно заполняла что-то в компьютере. – Вам же звонили! — Сатору… – тихо начал брюнет и положил руку на напряженное плечо. — Ты можешь просто закрыть рот хоть на полчаса?! – Годжо резко скидывает с себя руку парня, даже не обернувшись, продолжает ругаться с администратором. – Мне что, учить тебя делать свою работу?! Я спать хочу, ночь! Ты не видишь, в каком я виде? Ждёшь, когда кровь будет на пол с головы капать? Сугуру замолчал. Ему захотелось исчезнуть. Раствориться. Он был виноват в том, что Сатору стал таким. Он сам был поломанным и его сделал таким. Как черная дыра, которая затягивает в себя все хорошее и превращает в пыль. Или же Сатору просто хорошо скрывался все это время? 04:27 номер люкс Огромная кровать, панорамные окна с видом на ночной город, приглушенный свет, парфюмированный воздух, роскошь. Все – слишком красивое, слишком дорогое, слишком не про Сугуру. Ему было не по себе, ему было неудобно, ему хотелось уйти, но он не мог оставить Сатору. Годжо же вошел как к себе домой: кинул ключ-карту на стол, расстегнул мятую, грязную и рваную рубашку, с остервенением скинул с себя обувь. Блестки еще держались на коже, синяк на лице становился фиолетовым, а в глазах не было ничего, кроме гнева. — Кайфуй, Гето, унитаз стоит дороже, чем наша комната в общаге. Сугуру стиснул челюсть. И без того отвратительное ощущение становилось еще отвратительней, хотя не так давно казалось – дальше некуда. Оказывается, все это было только началом предела, который он сам устанавливал. — Что с тобой? — Со мной?! – Сатору засмеялся, громко и фальшиво. – Со мной все чудесно. Меня избили, унизили, мой парень меня стыдится, считает меня грязным, зато у нас кровать с автоподогревом. Сказка! – застывшие в спазме пальцы не справляются с пуговицами и Годжо просто разрывает рубашку на себе, пуговицы разлетаются по коридору. — Ты ведешь себя, как… — Как Годжо Сатору! Тот самый, кого ты мечтаешь трахнуть ночью и боишься днем! Сугуру отошел на шаг, ему словно дали пощечину и он не знал, что болит больше – слова или то, что в них была правда. Правда заключалась в том, что он был трусом, жалким трусом, который боялся даже собственных чувств, топчась на чужих – таких искренних, настоящих и уверенных. Альбинос направился в ванную, но перед тем, как закрыть двери остановился: — Не заходи, – голос спокойный, словно мертвый, как будто его парень не заслуживал никакой реакции. Дверь закрылась, замок клацнул. И остался только Сугуру – посреди роскошного пространства, в котором даже подушки выглядели враждебными. 04:57 номер люкс В номере роскошная тишина. Колючая, чужая, отталкивающая. Она давит на голову, она словно смотрит на тебя, показывает пальцем и просит уйти. Телевизор выключен, кондиционер еле слышно гудит. Город за окном мерцал, как иллюзия жизни, к которой он не принадлежал. Сугуру сидел на краю кровати в белом халате, еще влажный после душа. Локти – на коленях, взгляд – в пол. Сердце – разбито, а в голове туман. Его ладони снова потные, лоб холодный, а в голове одно и то же на повторе: “Это моя вина. Я это сделал” Дверь в ванную, куда ушел Сатору, все еще закрыты, и оттуда – ни звука. Ни шума воды, ни плача – ничего. Никогда еще пространство возле Годжо Сатору не было таким спокойным. — Сатору? – голос тихий, больше схожий со вздохом. – Я не имел права так говорить, я… – Сугуру поднимается, подходит ближе и встает прямо перед дверью, легко прикоснувшись к ней пальцами. — Ты такой громкий, а я всю жизнь молчу. Я просто боюсь. Я боюсь внимания, боюсь людей, боюсь их осуждения, я трус… Я никогда не был таким смелым, как ты… Я не имел права так говорить, я не хочу, чтобы ты думал, что я стыжусь тебя… нас. Дверь не открывается. Сугуру стоял еще минуту, а потом опустился просто на пол, спиной к стене возле дверей. 05:05 внутри ванной комнаты Сатору сидел на полу, спина скользила по плитке, колени прижаты к груди, лоб – на них. Его безопасная поза, которая всегда давала надежду, но так ни единого раза не спасла от боли. Он не плакал – слезы катились молча, без всхлипов и жалобных вздохов, кровь уже засохла на разбитой губе. Побитое тело пульсировало, каждая рана саднила, но эта боль не шла в сравнение ни с чем, что парень переживал внутри. Глаза – красные. Сердце – пустое и разбитое. Он чувствовал глубоко, он хотел верить, что был в этом не одинок, а его смешали с… грязью. Его чувства, такие светлые и настоящие, назвали ошибкой. И пусть бы весь мир кричал об этом, но только не он. Только не его Сугуру. Сатору думал, что был таким как все – влюбленным. Он чувствовал себя окрыленным, особенным. Но теперь все светлое было втоптано в землю. Он не хотел, чтобы его видели: ни как “Годжо Сатору”, ни как веселого блестящего бога, ни как парня, которого избили за любовь. Хотелось только лишь спрятаться от этой боли, которая рвала тело изнутри. За дверью что-то говорил Сугуру, но он его не слышал, в ушах эхом отдавало снова и снова: “это не любовь – это грязь”, это воспоминание безжалостно лупило, словно кнут, по растерзанной спине. 05:40 Сатору наконец вышел из ванной. Он был одет в белый халат, волосы мокрые, он уже давно не блестит – с особым остервенением Годжо смывал с себя блестки, кровь, грязь и словно часть себя. Лицо его было каменным, внутри него была такая же холодная тишина, как и вокруг. Парень прошел мимо зеркала и на секунду остановился. Смотрел. И видел не героя, не звезду, не желанного красавчика, а избитого парня с пустыми глазами. Не помогли ни красота, ни ум, ни деньги. Так просто его размазало всего парой случайно брошенных слов. Лучше бы Сатору еще пару раз избили, так хотя бы понятен алгоритм: побили – больно, заживет – пройдет, чем чернее синяк – тем дольше будет болеть. А что делать с душевной болью? Глубину раны не разглядеть, кровь не остановить – как тогда помочь? Он отвернулся и двинулся в главную спальню. Сугуру уже спал, лежал в халате, полусогнувшись на боку у самого края – приглашая Сатору лечь рядом. Лоб сморщенный, словно он до сих пор думал обо всем, переваривал сказанное. На столике рядом – стакан с водой, его телефон, стыд. На нем – следы усталости и вины. Какое-то немое “прости”, которое вовремя не нашло дорогу к голосу. То самое "прости", которое ничего не меняло. Годжо стоял в дверях долго и просто смотрел. Глаза скользили по линии плеча его парня, которое он не так давно целовал, по пальцам, под теплом и шероховатостью которых плавился, а сейчас они невольно сжались в кулак во сне. Он смотрел на губы, которые шептали, что он боится, а их чувства – ничто. Слышал его дыхание – спокойное, ровное, невинное... и от этого еще более болючее. Сатору не знал, чего хочет, впервые в жизни. Обнять его? Ударить подушкой? Спросить: “Так ты любишь меня или просто терпишь?” Но вместо этого – сделал шаг назад. Он пошел во вторую спальню и закрыл за собой дверь, чтобы к нему не наведались незваные гости. Впервые в жизни ему так сильно хотелось побыть наедине с собой. Кровать большая, белая и мягкая. Все в номере безупречное и холодное. Прямо как дома после смерти мамы. Годжо лег на бок, не снимая халат, не укрываясь, глаза его приковал потолок. Пустота вокруг звенела, давила на череп, пуская по тому тонкую паутину трещин. — Это не любовь – это грязь, – повторял он слова Сугуру шепотом в пустоту, пока по лицу катились горючие слезы. Наконец-то Сатору смог позволить себе заплакать, но это были не громкие рыдания со вздохами и всхлипами, а тихие болючие слезы, которые текут по щекам, прожигая кожу. – Вот как… 12:45 утро в номере люкс Тонкий обеденный свет пробивался сквозь шторы, мягко падал на деревянные панели, ковер и стакан с водой. Комната просторная, тихая, но тишина не спокойная, а тяжелая. Она гремела хуже криков, давила, заставляя тело сжиматься от напряжения. Сугуру уже давно проснулся, в белом халате с логотипом отеля на груди, со свежевымытыми волосами, он сидел на диване, опираясь локтем о спинку, и пил воду. Не говорил, а наблюдал. Надеялся, что вчерашний Годжо – это сон, парень ждал, что увидит солнечного улыбчивого легкомысленного дуралея, в которого влюбился, а не высокомерного холодного богача. Сатору молча вошел в гостиную, подошел к панорамному окну и взял со столика телефон. Он все еще был в халате, волосы растрепаны, шея слева покраснела под синяк, лицо отекшее с уже потемневшим фингалом, губы с застывшей красной коркой с двух сторонон. — Завтрак на двоих. Один – классический европейский, второй – сет из кобе, и чтобы хлеб привезли не вчерашний, как в прошлый раз. Если будет сухой круассан, то я напишу в Форбс, что у вас работает повар без рецепторов, – закончив разговор, он не повернулся, просто положил телефон на место и продолжил сверлить улицу поникшим безразличным взглядом. Тем взглядом, которым смотрит человек, у которого пропал смысл. — Ты можешь вести себя нормально? – Сугуру хотел звучать спокойно, но вышло слишком раздражительно. Вероятнее всего именно эта реакция вызвала у Годжо смешок. — Нормально? – он скривился, медленно развернулся к парню: глаза его были поникшими, это было видно даже через солнцезащитные темные стекла, которые перекосило после ночного приключения. – Мне снова стать милым? Веселым мальчиком, который прыгает вокруг тебя, смеется, блестит и облизывает твои раны? – его лицо разрезала холодная ухмылка, снова он стал схож на Годжо Ютаку. – Прости, сегодня не тот день. Гето стискивает челюсть, его вина была слишком очевидной. Его глупость, его ошибка сломала его Сатору. Или он уже не его? — Кот, прости меня… — Просто заткнись, Гето, окей? – он тянется з пультом от телевизора и безразлично запускает широченную плазму, прямо как та, что теперь стояла в квартире Сугуру. И он молчал. Сугуру понимал, что был виноват, но даже не представлял, как пробить эту стену. Сатору ведь не сможет молчать вечно? Или сможет? Впереди еще школа: он никуда не денется! Телевизор что-то показывал, из колонок доносились голоса актеров, но Гето не мог их расслышать, не мог сконцентрироваться – ему было плевать, глаза его были прикованы к альбиносу, которого он сломал. К тому, кто всегда сиял, а теперь был блеклым и стал таким, каким никогда не был – злым. Таким, каким был Сугуру до Сатору. 11:15 завтрак Стол был накрыт идеально: белая скатерть, тарелки с золотым кантом, блестящие столовые приборы. На тарелках – кобе-стейк, яйца-пашот, свежие фрукты, круасаны, апельсиновый сок и белый чай. Но атмосфера была такая, словно они завтракали на похоронах. Годжо, как всегда, сидел с идеально ровной спиной, он резко резал стейк, даже не глядя, что именно ест, нож скользил по фарфору, издавая омерзительный звук. Каждое движение – демонстративно точное, дерганное. Сугуру сидел напротив: он ел медленно, глядя то на тарелку, то на Сатору, переживая, что в какой-то момент, когда он отвернется – его альбинос вернется, но… рядом все еще сидел этот холодный чужак. — Спасибо за завтрак, – сказал брюнет в конце концов и тяжело сглотнул ком в горле вместе с идеально поджаренным тостом. Годжо не ответил, просто отрезал еще один кусок мяса и положил в рот. — Слушай, прости меня, я вчера бред сказал, я так не думаю, это… — Забудь, – коротко и резко, без компромиссов и возможности договорить. Ему не интересно. — Я не хочу забывать. — Хочешь повторить? Хочешь снова сделать меня грязным? Мерзким?! Давай! – он кидает нож и вилку в тарелку – звонкий звук металла по фарфору отдает эхом по огромному номеру. Альбинос сорвал с себя очки, поднял взгляд и Сугуру наконец-то смог заглянуть на дно бездонных колодцев – сегодня они были не голубыми, а ярко-синими, темными и страшно злыми. Полными ненависти, и она была направлена не на гомофобов, которые его избили, а на Гето. – Расскажи мне, какой я! Я еще раз послушаю! Сугуру стискивает руки в кулаках под столом, но не от злости, а от собственной беспомощности. Он не понимал, как ему поступить, что сказать, чтобы быть услышанным. Как извиниться, чтобы простили. Что сделать, чтобы Сатору обо всем забыл. — Прошу, просто… — Просто ешь свой завтрак молча! Ты умеешь молчать?! И он замолчал. Так послушно и глупо, словно, удовлетворив его просьбу, сможет получить бонусы, дополнительные баллы и будет прощен автоматически. В комнате пахло медом, печеным хлебом и свежей выпечкой, но все это было для Сугуру горьким на вкус, а тошнить начало еще до приема пищи. 11:33 все еще в номере Деликатный стук в дверь раздавил гнетущую тишину, которая повисла за завтраком. В номер вошел работник отеля с двумя длинными чехлами на вешалках, поклонился и вежливо заговорил: — Ваши вещи и телефон, господин Годжо, – мужчина средних лет протягивает чехлы и коробку с телефоном альбиносу и тот молча берет один чехол в руки, а второй бросает на диван, прямо перед Сугуру. — Для тебя, – холодно кидает он и скрывается за дверью спальни. Сугуру молча встает, расстегивает чехол, там – свежая темно-синяя рубашка с коротким рукавом, черные льняные шорты, все идеально подобранное и, вероятнее всего, неимоверно дорогое. Ткань безупречная, еле-еле пахла дорогим парфюмом. Карие глаза пробежались по бирке на одежде – Ralph Lauren, и в голове начали вырисовываться цифры с лишними нулями, но он даже не думал начать лекцию по поводу денег и подарков сейчас. Это было бы слишком глупо в его положении. Лучше просто одеться и поблагодарить. Если бы Сатору было совсем плевать, он ведь не покупал бы ему одежду, не кормил бы завтраком, а просто ушел... правда? — Спасибо! – только лишь выдал брюнет, достаточно громко чтобы его услышали, но ответа не последовало. Подросток одевался молча, рубашка ложилась идеально, шорты ощущались как вторая кожа. Именно так в своей одежде себя чувствовал Сатору – бог среди смертных? Сугуру коротко кинул на себя взгляд в зеркало, но видел там только лишь оборванца, который пытался сойти за достойного молодого мужчину в чужих тряпках. Поток тяжелых мыслей остановил Сатору, который вышел из своей спальни. Он как всегда выглядел безупречно – белая рубашка, блестящий Rolex на своем законном, светлые зеленые брюки – идеально. Он весь был идеальным, лишним в его жизни был только один персонаж. Даже за роскошной одеждой на теле все еще были видны следы – синяки на шее, руках и лице, царапины и красные отметины повсюду. Хотелось обнять Сатору, посадить на руки, поцеловать каждую царапину, погладить каждый синяк и жалеть, жалеть, жалеть... Но он выглядел слишком сильным. Как тот, для кого жалость будет оскорблением и последним плевком в лицо, несмотря на его плачевный вид, который кричал о саднящей боли по всему телу. — Новый день – новая упаковка, – тихо сказал сам себе Годжо в отражение и поправил безупречный накрахмаленный воротник, незаметно проведя пальцем по синяку на шее. Сугуру хотел что-то сказать, но не знал что, поэтому просто: — Куда мы едем? Годжо застегнул последнюю пуговицу рубашки и начал обуваться: — Я – домой. Сердце брюнета останавливается. Боль пронизывает все тело, заставив поморщиться. Сатору, который всегда шел за ним, Сатору, который никогда не оставлял даже на секунду, теперь был чужим. Годжо был непонятным, больше не был открытой книгой, больше не кричал про все, что было у него на уме – даже щипцами не удавалось вытянуть, куда уж там. — А я? Альбинос встает, наконец-то поворачивает свой взгляд на парня – прямой и холодный. Куда-то делась вся та любовь, все то обожание, которые заставляли голубые светиться. — А ты – куда хочешь. Я могу вызвать тебе такси: в школу, к тебе домой, к другу, к черту – не важно. Я не обязан ехать с тобой. — Кот, пожалуйста… — Нет, без “кот”. Без иллюзий. Ты же сам сказал: мы ненормальные. Я просто пытаюсь это исправить, а быть “нормальным” ты сможешь только отдельно от меня. В номере снова натянулась тишина, которую Сугуру не знал как уничтожить. Раньше этим всегда занимался Сатору. Одежда без единой морщинки, но взгляды – все со складками. Годжо достал из кармана новенький телефон, вызывая машину, а его парень так и стоял, не до конца пришедший в себя. Пальцы дергали низ рубашки, глаза были прикованы к альбиносу, который теперь был таким холодным и безразличным. В голубых больше не было ни обожания, ни любви, только неприкрытое отвращение. — Я не хочу ехать без тебя, – вырвалось вдруг самое правильное. Сатору не отвечает, и тогда Сугуру берет себя в руки и решается: — Я не то имел в виду. Не то. Я сказал ужасные вещи, Сатору. Я испугался. За тебя, за себя, потому что я – трус. Но я не стыжусь тебя, просто… стыжусь себя, когда я рядом с тобой… Это звучит глупо, но это правда. Я не знаю почему так, я обещаю, что разберусь и исправлю это, прошу, не уходи... Я тоже не хочу, чтобы так было, я просто… Годжо молчал, глаза его холодные и чистые, словно лезвие, готовое резать. — Выезд завтра до одиннадцати, – и выходит. Дверь закрылась и стало окончательно тихо. Пальцы все еще держали край рубашки, а глаза не моргали. Сложно было поверить, что все случившееся было правдой. В номере повисла реальная тишина – такая, что можно было услышать, как у Сугуру начало трещать сердце. Он не двигался, даже не дышал, а просто замер, как статуя. Словно все пространство вокруг сжалось и давило.