16 шансов облажаться (и поцеловаться)

Холодный ноябрьский ветер хлещет по лицу, но Юне всё равно жарко. Клыки ноют так сильно, что она прижимает ладонь к губам, будто может их спрятать. Двадцать один день. Двадцать один день ада. Она стоит напротив чёрной двери клуба, под красной неоновой надписью NOCTURNE, и чувствует, как внутри всё скручивается в один сплошной крик: его имя. Хван Хёнджин. Тот, кто должен был стать её смертью. Тот, кто стал её началом. Она закрывает глаза, и память бьёт сразу, без предупреждения.

──── три недели назад ────

Улица блестела после дождя. Юна смеялась в трубку, каблуки цокали по мокрому асфальту. — Да я уже почти дома, не ной… ещё минут десять, и я… Рука на талии. Тёплая. Слишком тёплая для ноябрьской ночи. Вторая ладонь мягко, но уверенно закрывает ей рот. — Тссс, — голос прямо у уха, низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он только что курил. — Не кричи. Я не сделаю тебе больно… больше, чем нужно. Она дёргается, пытается вырваться, но он прижимает её спиной к холодной кирпичной стене переулка. Не грубо. Просто так, чтобы она почувствовала: бежать не получится. Его губы касаются её шеи — сначала легко, будто пробует. Потом глубже, влажнее, настойчивее. Юна замирает. Сердце колотится в горле. — Пожалуйста… — шепчет она, не понимая, просит отпустить или продолжать. Он целует её артерию, медленно, словно поклоняется. — Мне правда очень нужно, — выдыхает он ей в кожу. — Прости. И кусает. Не рвёт. Не впивается, как зверь. Медленно, почти нежно вводит клыки, будто боится сделать больнее, чем необходимо. Юна вскрикивает, но крик тонет в его ладони. Он держит её крепко, одной рукой за талию, второй — за затылок, не давая голове мотаться. Пьёт жадно, но аккуратно: глоток, пауза, ещё глоток. Тепло уходит из её пальцев, из ног, из груди. Мир становится серым, потом чёрным по краям. Она обмякает в его руках, колени подгибаются. Он не даёт ей упасть. Подхватывает на руки, опускается вместе с ней на мокрый асфальт, кладёт её голову себе на колени. Пальцы дрожат, когда убирают спутанные волосы с её лица. — Прости, — шепчет он сначала себе, почти неслышно. — Блять… прости. Потом наклоняется к ней, касается губами её виска. — Прости меня, маленькая… я не хотел, чтобы так вышло. Она уже почти не дышит. Глаза полузакрыты, губы посинели. Он проводит большим пальцем по её нижней губе, оставляя тонкую полоску своей крови. — Ты должна просто умереть, — голос дрожит, впервые за двести лет. — Тихо, быстро и красиво. Прости. Он встаёт. Один шаг назад. Ещё один. И уходит, растворяясь в тени переулка, не оглядываясь. Только пальто трепещет на ветру, будто само хочет вернуться. Солнце только-только начало лизать края крыш, серое, холодное, но всё равно смертельное. Хёнджин шёл по улице с сигаретой в зубах, пальто расстёгнуто, волосы влажные после ночи. Он уже почти забыл о вчерашней девчонке. Почти. Но ноги сами повернули в тот переулок. «Проверить, что сгорела», сказал он себе. Чтобы совесть окончательно заткнулась. Она лежала там же. На том же мокром асфальте. Только уже не человек. Кожа белее мела, губы синие, но грудь едва-едва поднимается. Он замер. Сигарета выпала из пальцев. — Блять… нет… Он рухнул на колени рядом с ней. Пальцы дрожали, когда он взял её за запястье: пульс медленный, но есть. — Ты должна была умереть. Должна была сгореть к хуям. Он провёл ладонью по её щеке. Холодная. — Я тебя убил… почти. А ты… сука… ты обратилась. Юна шевельнулась. Глаза открылись: зрачки вертикальные, как у кошки. Она хрипло выдохнула. — Больно… всё… внутри… горит… Он инстинктивно прижал её к себе, посадил на колени, обнял за плечи. Она вцепилась в его рубашку дрожащими пальцами, уткнулась носом в его шею. — Кровь… — прошептала она, голос надломленный. — Твоя… хочу… Он почувствовал, как её клыки, ещё маленькие, ещё неумелые, царапают кожу. Тело отреагировало само. Кровь прилила к шее, будто звала её. Он выругался сквозь зубы, отстранил её лицо ладонью. — Нет. Не сейчас. Она заскулила, как раненый зверёк. — Пожалуйста… я умираю… Хёнджин смотрел на неё сверху вниз: растрёпанные волосы, кровь на губах, глаза полные слёз и голода. И впервые за двести лет ему стало страшно по-настоящему. Он создал её. Из живой девушки сделал такую же ошибку, как он сам. — Ты теперь моя ответственность, — прошипел он. — По всем ебаным законам я должен тебя учить. Выживать. Охотиться. Прятаться. Он сжал её лицо пальцами, заставил посмотреть прямо в глаза. — Но я не буду. Слышишь? Не буду. Она попыталась дотянуться до его шеи снова. Он перехватил её запястья, прижал к земле. — Учись выживать сама, маленькая, — сказал он тихо, почти ласково, и это прозвучало страшнее любого крика. — Мир жесток. Особенно к таким, как мы. Особенно к тем, кого я… сломал. Она дрожала в его руках. — Кто ты? — выдавила она сквозь боль. Он помедлил. Потом наклонился к самому её уху. — Хван Хёнджин. Запомни это имя, маленькая. Оно будет преследовать тебя вечно. — Хван… Хёнджин… — повторила она, как молитву, как проклятие. Голос дрожал, но уже не от боли. От чего-то другого. Он встал. Отряхнул пальто. Последний раз посмотрел на неё сверху вниз. — Не ищи меня. И ушёл. Солнце поднялось выше. Она осталась одна на холодном асфальте, шепча его имя снова и снова, пока оно не въелось в кровь, в кости, в саму вечность.

──── Настоящее время, Nocturne────

Юна стоит под красной вывеской, будто её прибило к стене ветром. Ноябрь режет лёгкие, но ей всё равно холодно и жарко одновременно. На ней чёрные рваные джинсы, которые она носила ещё человеком, и тонкая белая майка на голое тело. Ни куртки, ни шарфа. Температура для неё теперь просто цифра. Волосы чёрные, прямые, до лопаток, спутанные, будто она три недели не расчёсывалась. Прядь всё время лезет в глаза. Глаза… когда-то тёплые карие, теперь почти чёрные, с тонкой красной искрой внутри, как угли под пеплом. Губы искусаны изнутри: клыки не убираются. Совсем. Она так и не научилась. Каждый вдох, каждое слово, и они режут нижнюю губу до крови. По подбородку тонкая дорожка засохшей крови, она даже не замечает. Она пробовала всё. Всё, что положено новообращённым. Сырое мясо из супермаркета, пакеты из подпольной клиники, доноры, которых находила в тёмных переулках. Ничего не держалось. Через пять минут её выворачивало кровью и желчью прямо на асфальт. Даже крысы. Она ловила их ночью в парке, дрожащими руками ломала шеи, впивалась, и всё равно рвало. Только один запах заставлял тело дрожать от желания. Запах его крови. Тот, что остался в памяти с той ночи. Она не умеет охотиться. Не умеет прятать клыки. Не умеет жить. Три недели она просто умирала медленно, каждый день чуть ближе к настоящей смерти. Сейчас она стоит у чёрной двери Nocturne и чувствует его внутри. Как будто нить от её сердца тянется прямо к нему сквозь стены, сквозь музыку, сквозь толпу. Клыки снова режут губу. Кровь капает на белую майку, оставляя маленькие алые пятна. Она делает шаг вперёд. Охранник у входа смотрит на неё, хмурится. — Лицо покажи. Юна поднимает голову. Красные искры в глазах вспыхивают ярче. Охранник невольно отступает на полшага, узнаёт. — Новенькая… — выдыхает он. — Проходи. Дверь открывается. Густой воздух клуба обволакивает её сразу: сигареты, пот, кровь, секс, алкоголь. Бас бьёт в грудь. Красный свет заливает всё. Она идёт сквозь толпу, как призрак. Люди расступаются сами, даже не понимая почему. Клыки ноют так сильно, что она закусывает губу до хруста. Кровь течёт по подбородку, капает на пол. Она знает, где он. Второй этаж. VIP-зона. Там, где всегда. Юна поднимает глаза к стеклянной перегородке наверху. И видит его. Хван Хёнджин сидит в кресле, нога на ногу, рубашка расстёгнута до середины груди, в руке стакан с чем-то тёмным. Он смеётся над чем-то, что сказал кто-то рядом. Красивый. Живой. И такой далёкий. Она делает ещё шаг. Колени дрожат. В голове одна мысль, повторяется, как мантра. Ты сказал учиться самой. Я научилась. Научилась хотеть только тебя. VIP-зона Nocturne пахнет дорогим виски, кожей и старой кровью. Музыка здесь приглушённая, будто кто-то накрыл бас тяжёлым бархатом. За большим круглым столом сидят семеро. Все — вампиры. Все — старше Хёнджина. Кто-то по триста лет, кто-то по пятьсот. Они смотрят на Юну, как на диковинную игрушку. Она идёт прямо, не шатаясь. Гордо. Спина ровная, подбородок вверх, хотя внутри всё рвётся на части. Кровь всё ещё течёт из прокушенной губы, но она не вытирает. Подходит к самому столу. Становится напротив Хёнджина. Тишина такая, что слышно, как капля её крови падает на тёмный паркет. — Дай мне свою кровь, — говорит она громко, чётко. Голос дрожит только на последнем слове. Сначала тишина. Потом взрыв смеха. Кто-то откидывается на спинку дивана, кто-то цокает языком. — Ого, Хёнджин-а, она прям требует, — хихикает вампир с длинными серебряными волосами. — Она вообще понимает, что просит? — подхватывает другой. — Хёнджин, ты ещё молодой, зачем тебе такая цепь так рано? — третий качает головой, будто жалеет. — Двести лет — это ж только начало. Юна хмурится. Не понимает, о какой цепи речь. Она просто хочет перестать гореть. Хёнджин молчит. Только смотрит. Глаза чёрные, непроницаемые. Он медленно ставит стакан на стол. Встаёт. Впервые она видит его в полный рост. Высокий. Плечи шире, чем казались снизу. Рубашка чёрная, расстёгнута до середины груди, цепочка на шее блестит красным светом. Он подходит к ней одним шагом. Берёт за запястье — крепко, до боли. И тащит. По коридору. Длинному, тёмному, с красными лампами над головой. Она почти бежит за ним, чтобы не упасть. Он открывает тяжёлую дверь в самом конце, толкает её внутрь. Комната без окон. Кожаный диван, цепи на стене, зеркало во всю стену. Запах — его запах. Он заходит следом. Дверь захлопывается. Тишина. Он поворачивается к ней. Глаза горят. — Ты совсем? — голос низкий, злой. — Я сказал тебе тогда: учись сама. — Я училась, — она делает шаг вперёд. — Я пробовала всё. Мясо. Пакеты. Людей. Животных. Всё выходит обратно. С тех пор, как ты меня обратил — ничего не держится. Только твоя кровь не жжёт. Она поднимает на него глаза. — Я три недели умираю, Хван Хёнджин. Он замирает. Потом делает шаг к ней. Ещё один. Останавливается в полуметре. — Ты понимаешь, что будет, если я дам тебе сейчас? — почти шёпот. — Я перестану гореть. — Нет. Он хватает её за плечи, встряхивает. — Если я дам тебе кровь сейчас, это не просто «попить». Это связь. Навсегда. Ты будешь чувствовать меня в своих венах каждый ебаный день. Я тебя. Это больно. Очень больно. И необратимо. Я молодой. Мне двести лет, я не хочу принадлежать кому-то. Никому. Никогда. Поняла? Юна смотрит на него снизу вверх. Глаза уже подкатывают слёзы — не от обиды, от слабости. Ноги подкашиваются. Она падает на колени прямо перед ним. Не как рабыня. Как человек, у которого просто больше нет сил стоять. — Тогда убей меня по-настоящему, — шепчет она, голос ломается. — Потому что жить так я больше не могу. Он стоит над ней. Дышит тяжело. Кулаки сжаты так, что костяшки белые. — Блять… — выдыхает он сквозь зубы. И в этот момент в его глазах впервые за двести лет появляется что-то похожее на страх. Тишина в комнате такая густая, что слышно, как кровь стучит в её висках. Хёнджин медленно опускается на корточки перед ней. Пальцы скользят под её подбородок, поднимают лицо вверх. Глаза в глаза. — Ты правда хочешь связать свою вечность со мной? — голос тихий, но режет острее ножа. — С таким, как я? Холодным. Эгоистичным. Который бросает новорождённых в переулках умирать? Юна смотрит прямо. Губы дрожат, клыки снова режут нижнюю до крови. — Тише, — шепчет она в ответ. — Я уже научилась. Научилась не хотеть никого, кроме тебя. Научилась просыпаться и засыпать только с твоим именем во рту. Это ты меня так сделал, Хван Хёнджин. Теперь отвечай. Его зрачки вспыхивают ярко-алым. Впервые за весь вечер. Он моргнул — и клыков у него нет. Гладко. Идеально. А у неё торчат два острых клыка-иглы, маленькие, неумелые, вечно мокрые от крови. Он замечает это одновременно с ней. Палец проводит по её нижней губе, собирает каплю. — Больно? — спрашивает почти нежно. Она кивает. Он отпускает её лицо, встаёт, отходит к дивану и садится, расставив ноги. Руки на коленях, спина прямая. — Последний шанс, — говорит он, глядя в пол. — Уйди прямо сейчас. Дверь там. Я не стану держать. Тишина. Она не шевелится. Он поднимает глаза. — Маленькая, — произносит медленно, будто пробует слово на вкус. — Иди ко мне. Юна встаёт. Ноги ватные, колени дрожат, но она делает шаг. Ещё один. Останавливается между его расставленных ног. Он смотрит на неё снизу вверх, тёмно, тяжело. — Не туда, идиотка маленькая, — шепчет он ей в губы, почти улыбаясь. Потом хватает за талию и одним движением усаживает себе на колени — лицом к себе, бёдра по бокам его бёдер. Пальцы впиваются в её талию так, что останутся синяки. — Теперь сиди тихо. И не двигайся… Хёнджин сидит неподвижно, только грудь поднимается чуть чаще обычного. Юна на его коленях, её бёдра дрожат от напряжения, но она не шевелится. Он берёт её правую руку, медленно, будто боится спугнуть. Пальцы скользят от её плеча по внутренней стороне руки, оставляя за собой дорожку огня. Локоть. Запястье. Ладонь. Он переплетает их пальцы, потом подносит её кисть к своим губам. — Смотри внимательно, маленькая, — голос хриплый, низкий. — Сейчас я правда буду учить. Сначала он целует её ладонь, мягко, почти целомудренно. Потом приоткрывает рот. В секунду, без предупреждения, клыки выдвигаются: длинные, идеальные, острые, как два осколка льда. Юна вздрагивает, но не отстраняется. Он проводит её пальцами по своему клыку, осторожно, чтобы не порезать. — Видишь? — шепчет он. — Сначала губы. Нужно найти место, где пульс самый сильный. Не рви сразу. Поцелуй сначала. Почувствуй, где кровь поёт громче всего. Он отпускает её руку. Медленно расстёгивает оставшиеся пуговицы своей чёрной рубашки. Ткань скользит с плеч, падает на пол. Грудь обнажена, кожа бледная, мышцы чётко очерчены. Он берёт её ладонь и кладёт себе на шею, чуть левее яремной вены. — Здесь, — говорит он. — Сначала поцелуй. Потом медленно. Не как зверь. Как любовник. Юна наклоняется. Губы касаются его кожи. Горячей. Живой. Она целует один раз, второй, ищет то самое место, где пульс бьётся прямо под губами. Находит. Клыки дрожат от предвкушения. — Давай, — шепчет он ей в волосы. — Как я показал. Она делает всё, как он учил. Сначала губы. Потом лёгкий укус, осторожный, почти робкий. Клыки входят медленно, аккуратно. И мир взрывается. Его кровь ударяет в язык, горячая, густая, с привкусом тёмного мёда и чего-то нечеловечески сладкого. Это как первый вдох после трёх недель под водой. Как кислород после удушья. Она стонет прямо в его шею, втягивает глубже, жаднее. Хёнджин выдыхает сквозь стиснутые зубы. Голова откидывается назад, глаза закрыты. Руки впиваются в её бёдра так, что остаются белые следы. — Блять… — хрипит он. — Слишком… Медленнее, маленькая… так ты меня убьёшь… Но она не может. Три недели голода вырываются наружу. Она пьёт, как будто хочет выпить его всего, до последней капли. Его кровь течёт по её горлу, заполняет каждую клетку, тушит пожар внутри. Тёплая. Живая. Его. Он стонет громче, пальцы запускаются в её волосы, тянут назад, но не отрывают. Ещё чуть-чуть. Ещё. — Юна… — впервые называет её по имени. — Медленнее… пожалуйста… Юна медленно отрывается от его шеи. Клыки выходят с тихим, влажным звуком. Она поднимает голову. Их лица в считанных сантиметрах друг от друга. Кровь Хёнджина на её губах, её кровь на его пальцах. Глаза в глаза. Одна секунда. Тишина такая, что слышно, как капля крови стекает по его ключице и падает на кожаный диван. Кап. И тогда начинается. Сначала будто молния бьёт прямо в основание черепа. Юна вздрагивает всем телом, глаза расширяются до предела. Боль рождается где-то глубоко в мозгу, раскалённая, белая, безжалостная. Она вцепляется пальцами в его плечи так, что ногти впиваются в кожу до крови. Не кричит. Только тихий, протяжный стон вырывается из горла и тонет в его шее. Хёнджин чувствует то же самое в ту же секунду. Связь. Настоящая. Та, о которой шепчут только самые старые. Та, что случается раз в несколько веков. Та, что либо убивает обоих, либо делает неразрывными до конца времён. Его тело сводит судорогой. Позвоночник выгибается дугой, голова откидывается назад. Зубы стиснуты так сильно, что скрипят. Он знает. Если они пройдут эту боль вместе, не оттолкнут друг друга, не потеряют сознание, не умрут, тогда всё. Навсегда. Юна больше не дышит. Лёгкие забыли, как это делается. Грудь застыла. Боль расползается от головы по всему телу. По венам, по костям, по нервам. Как будто кто-то вливает в неё расплавленное железо и одновременно выжигает изнутри жидким азотом. Голова раскалывается на тысячи осколков. Сердце, которого у вампиров нет, всё равно бьётся в ушах, будто хочет вырваться из груди. Пальцы на ногах и руках немеют, потом горят, потом снова немеют. Она тонет в этой боли, тонет целиком, без остатка. Хёнджин чувствует каждую её вспышку, как свою. Его собственная боль удваивается, утраивается. Он никогда не думал, что может быть так больно жить. — Дыши, — хрипит он сквозь стиснутые зубы. Голос дрожит, срывается. — Вдох, блять… Юна, вдох! Она не слышит. Глаза закатились, только белки видны. Тело бьёт мелкая дрожь. Он хватает её за затылок, прижимает лоб к своему лбу. Кровь с его шеи мажет её лицо. — Вдохни, маленькая… со мной… сейчас… Он делает судорожный вдох сам, хотя ему это не нужно. Просто чтобы показать. Она цепляется за этот звук, как за спасательный круг. Лёгкие с хрипом расправляются. Воздух врывается в грудь, обжигая. Второй вдох. Третий. Боль не уходит. Она становится другой. Глубже. Чище. Как будто кто-то выжигает из них всё старое и вливает новое, общее, неразделимое. Хёнджин чувствует, как её эмоции врываются в него водопадом. Страх. Голод. Одиночество трёх недель. Боль от того, что он бросил. И под всем этим — жгучая, болезненная, невозможная привязанность. Она любит его. Уже любит. С первого укуса. С первой капли. А потом он чувствует, как его собственные стены рушатся. Двести лет одиночества. Двести лет «не нужен никому». Двести лет «я свободен». Всё это ломается, трещит, сыпется пылью. Он тонет в ней. В её тепле. В её боли. В её запахе. В её вкусе. Он стонет громко, без стыда. Голова падает ей на плечо. Руки обхватывают её так крепко, будто боится, что она исчезнет. — Юна… — выдыхает он в её кожу. Она взыхадет, тихо, прерывисто. Лицо уткнулось в его шею, губы касаются ранки, которую сама оставила. Кровь всё ещё течёт. Тёплая. Живая. Их. Боль длится вечность. Может, минуту. Может, час. Время теряет смысл. Потом она начинает отступать. Сначала из кончиков пальцев. Потом из позвоночника. Потом из головы. Остаётся только тяжёлая, сладкая тяжесть в груди. Тепло. Как будто внутри появилось второе сердце. Его сердце. Юна первой выдыхает. Длинно, дрожаще. — Больно… — шепчет она в его шею. Голос мокрый от слёз. Хёнджин прижимает её к себе так крепко, что кажется, хочет вдавить прямо в свою грудь. Одна рука на затылке, вторая — на пояснице, пальцы впиваются в ткань майки. Он тоже дрожит, едва заметно, но терпит. У него опыт двести лет, он умеет держать себя в кулаке, даже когда внутри всё рвётся. Связь бьёт по нему не меньше, просто он не позволяет себе развалиться. — Тише, маленькая… — шепчет он ей в волосы, голос низкий, тёплый, обволакивающий. — Я здесь. Дыши со мной. Всё уже почти закончилось. Он гладит её по спине: медленно, от шеи до поясницы и обратно. Длинные, уверенные движения, будто стирает боль с кожи. Пальцы запускаются в волосы, массируют затылок. Он целует висок, щёку, уголок глаза, собирает её слёзы губами. — Ещё чуть-чуть… потерпи… я с тобой… всё хорошо… Юна цепляется за него, как утопающий за доску. Пальцы впиваются в его плечи, потом скользят ниже, обхватывают шею. Дрожь постепенно утихает, но тело всё ещё ноет, будто после удара током. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Лица почти касаются. Дыхание одно на двоих. Её глаза — огромные, чёрные, с красными искрами, мокрые от слёз. Его — алые, глубокие, впервые за двести лет мягкие. — Посмотри на меня, — шепчет он. Она смотрит. Он медленно поднимает руку, проводит большим пальцем по её нижней губе, убирает кровь и слёзы. Потом кладёт ладонь ей на щёку. Юна дрожит сильнее. Руки её поднимаются сами, неуверенно, словно боятся, что он исчезнет. Пальцы касаются его лица: скул, линии челюсти, губ. Она впервые трогает его сознательно, не в голодном угаре. Кожа горячая. Живая. Он ловит её запястье, целует внутреннюю сторону ладони. Потом вторую. Глаза не отрываются. И тогда он целует её. Сначала осторожно. Просто губы к губам, мягко, будто спрашивает разрешения. Она замирает на секунду, а потом отвечает — робко, неумело, но жадно. Он углубляет поцелуй. Язык скользит по её нижней губе, просит входа. Она открывается сразу, без раздумий. Вкус крови, слёз и чего-то совершенно нового. Поцелуй становится глубже, жёстче. Он прикусывает её нижнюю губу — аккуратно, чтобы не сделать больно, но достаточно, чтобы она застонала ему в рот. Руки Юны вцепляются в его волосы, тянут ближе. Его ладони опускаются на её талию, прижимают так, что между ними не остаётся ни миллиметра. Дыхание сбивается. Сердца — если бы они бились — стучали бы в унисон. Связь пульсирует между ними, тёплая, живая, уже не боль, а что-то другое. Голод, но уже не кровавый. Другой. Он отрывается первым, только на пару сантиметров. Лоб к лбу. Глаза в глаза. — Теперь ты точно моя, — шепчет он, голос хриплый, почти сорванный. — И я твой. По-настоящему. До конца. Юна кивает. Слёзы снова текут, но уже не от боли. Она целует его сама — коротко, жадно, ещё раз, ещё. — Не отпускай, — шепчет она ему в губы. — Никогда не отпускай. — Не отпущу, — отвечает он. И целует снова, глубже, медленнее, будто хочет запомнить вкус вечности. За дверью всё ещё играет музыка. А здесь — только они. И первый поцелуй, который длится целую жизнь. Высокая крыша старого здания в Итэвоне. Город внизу мерцает миллионами огней, будто кто-то рассыпал звёзды по асфальту. Ноябрьский ветер холодный, но им уже всё равно. Они сидят на самом краю, ноги свисают вниз, плечи касаются друг друга. Юна в его длинном чёрном пальто, рукава закатаны, потому что всё равно велико. Хёнджин в одной рубашке, ворот расстёгнут, на шее свежие следы её клыков. Он курит редко, но сегодня достал сигарету. Дым уносит ветром. Молчание долгое, тёплое. Потом он выдыхает дым и говорит, не поворачиваясь: — Я знал тебя раньше. Юна поворачивает голову. — Что… раньше? Он смотрит прямо перед собой, на огни города. — Каждое утро в восемь сорок ты выходила на смену в «Luvity Coffee» на третьем этаже торгового центра в Мёндоне. Ты всегда ставила одну и ту же песню на повторе, пока готовила первый эспрессо дня. Ты улыбалась только правым уголком губ, когда клиент говорил «спасибо». Ты носила крошечный серебряный кулон в форме полумесяца, и я каждый раз думал, что он тебе идёт больше, чем всем остальным людям на земле. Юна замирает. Глаза расширяются. — Ты… приходил туда? — Каждый день. Три месяца. Заказывал один и тот же айс-американо без сахара. Садился у окна. Смотрел, как ты работаешь. Ты никогда не замечала. Люди редко замечают тех, кто старше века. Он затягивается ещё раз, потом бросает сигарету вниз. Искра летит двадцать этажей и гаснет. — Я чистокровный, Юна. Не обращённый. Рождённый. У нас не бывает пар с людьми. Это закон. Это проклятие. Если бы я просто подошёл к тебе, поцеловал, забрал домой — ты бы умерла через год-два. Моей крови слишком много для человеческого сердца. Ты бы сгорела заживо. Он наконец поворачивается к ней. Глаза красные, но не от голода. От чего-то другого. — Поэтому я решил: если ты всё равно умрёшь, то хотя бы от моих рук. Той ночью я выпил слишком много. Слишком жадно. Хотел, чтобы ты ушла быстро, без боли. А ты… осталась. Обратилась. Моей кровью. Моей ошибкой. Моим чудом. Юна молчит. Ветер треплет её волосы. Потом она тихо спрашивает: — Почему ты не сказал сразу? — Потому что ненавидел себя. За то, что сломал тебе жизнь. За то, что не смог отпустить. За то, что каждый день возвращался в то кафе, зная, что не имею права. Он берёт её руку. Переплетает пальцы. Тепло. — Я думал, если ты умрёшь — я хотя бы буду тем, кто держал тебя последним. А ты выжила. Я эгоист до костей, Юна. Всегда был. И теперь я держу тебя первым, последним и всеми остальными разами до конца вечности. Юна смотрит на него долго. Потом кладёт голову ему на плечо. — Значит, ты всё-таки был моим постоянным клиентом с айс-американо… Я думала, ты просто странный красавчик, который никогда не улыбается. Он смеётся тихо, впервые за всю ночь по-настоящему. — Я улыбался. Только ты никогда не видела. Ты всегда была занята спасать мир по одной чашке кофе за раз. Она поднимает голову, целует его в висок. — Теперь я спасу тебя, Хван Хёнджин. По одной капле крови за раз. До конца. Он поворачивается, ловит её губы своими. Поцелуй долгий, медленный, будто у них впереди не просто вечность, а целая вселенная. Внизу Сеул шумит, живёт, умирает и рождается заново. А на крыше сидят двое. Чистокровный и его случайное чудо. Плечи касаются. Руки переплетены. Кровь одна на двоих. И больше никаких «учись сама». Только «мы».