hassliebe

в день их встречи италия, казалось бы, жаркая и цветастая, — пожирается серыми тучами и заливается моросящим дождем.  кости ломит от холода, а шлем в руках ощущается мертвым грузом.  но если бы можно было проживать один и тот же день снова и снова, льюис бы, не задумываясь, выбрал именно этот. вообще-то, его накануне толпой отпинали за школой после окончания занятий, но это не важно, это можно вытерпеть. трасса пахнет сырой землей и жженой резиной, железной стружкой — лучше и не придумать. льюис делает глубокий вдох — словно пытается надышаться впрок. он соврет, если скажет, что они встретились случайно. они должны были — неважно как.  он подставляет лицо промозглому ветру, потирает зреющий синяк на щеке и поначалу даже не замечает протянутой руки. в первую очередь в глаза бросаются волосы. сразу было видно, что он натуральный, природный блондин. но знаете, как это бывает — в детстве волосы у таких людей очень светлые, золотистые, а с возрастом темнеют, становятся цвета ржи или спелой пшеницы. его же выглядели детски нежными и спадали на лоб светлыми волнами.  — меня зовут нико.  он чувствует жжение на иссохшей роговице. промаргивается, тянет руку в ответ, и ее неожиданно крепко сжимают, тянут на себя. их кожа соприкасается и не происходит ничего. ни электрического разряда, ни точечек под дермой, ни даже нервного тика. просто рука. теплая.  нико.  язык на долю мгновения прилипает к нёбу. ни-ко.  — а я льюис.  удивительно — как быстро они подружились. наверное, потому что  оба выглядели подбитыми камнями птенцами, нашедшие себя у заброшенной кормушки. такие же боязливые, неприметные, с одной парой крыльев на двоих — и обреченные на гибель от голода друг по другу. не летающие птицы — тоже птицы, верно?  — у тебя руки холодные, а у меня горячие, заметил? нико рассмеялся. зубы у него были как из рекламы зубной пасты — белые, ровненькие — один к одному, и волосы прямые, тоже светлые, пшеничные. весь он был таким лучистым, что улыбка невольно сама расползалась по лицу.  им по двенадцать, они оба горят мечтой попасть в большие гонки — еще бы не гореть, когда отец ежемесячно тратит на твою мечту чью-то полугодовую зарплату. льюис только успевает подумать господи господи что за черт, пока в грудь не вдавливают его шлем, который он невольно выпустил из руки. — держи-и, не теряй.  нико ведет его легкими толчками в спину, шепнув: «пойдем?» и он привязывается по-собачьи быстро, потому что с тех пор они не расстаются, прирастают и сшиваются между собой без возможности разорваться. вместе на картинге, вместе во дворе, вместе дома у нико, вместе, вместе, вместе, и никогда порознь. ни в жизнь не разлепишь и не разделишь. только если выдирать одного из другого. только если выкорчевывать одну личность из множества таких же. и на ужине с отцом нико льюис держится молодцом. по большей части, благодаря тому, что под столом его щиколотки неотрывно касается нога росберга, а он изо всех сил пытается не рассмеяться, краснея от щек до пят. он совсем не понимает, как вести себя в доме, который не твой; куда деть собственные руки и ноги, как пить из чашки, краев которой, возможно, еще утром касались губы нико.  льюис хэмилтон — талантливый ребенок, вундеркинд, разрушивший стереотипы, покоривший в свои десять лет серьезных мужчин с трубкой в дорогих костюмах, выиграв британский чемпионат, в свои двенадцать объехав трассу за трассой на своем маленьком карте. льюису двенадцать, и в нем уже зародился дух чемпиона. нико знает, каково это, — именно поэтому протягивает руку, поэтому обнимает льюиса и похлопывает по плечу, внимательно слушает каждый его рассказ, не упуская даже самые незначительные детали, потому что он такой же.  потому что,  когда несешься на скорости сто миль, когда голову намертво придавливает к сидушке, когда обходишь соперника по внутренней и потеешь в три ручья — тогда ничего не имеет значения, кроме первого места. тебя бросает то в жар, то в холод, воздух циркулирует, обволакивая невидимой тонкой пленкой.  нико знает — потому что ощущает то же самое в полной мере, возможно, даже сильнее. потому что отец нико — тоже пилот, бывший, но как факт — нико было нелегко. картинг, физическая подготовка, учеба, картинг, учеба, картинг, испачканные маслом пальцы, теоретические знания, носовые кровотечения — последствия перегрузок. каждый день, за исключением редких ленивых выходных, или летних поездок в жаркие страны, росберг горбатился либо над партой, либо над болидом.  нико двенадцать — и он мечтает стать чемпионом формулы 1.  когда появляется льюис, становится легче, потому что есть с кем разделить эту мечту. когда появляется льюис, что-то происходит, что-то меняется в его восприятии окружающего мира. им хочется восхищаться, как восхищаются спорткарами: великолепно, но не по карману. икона — слово, которым можно было бы идеально обрисовать контуры его плеч, слово, которое так хорошо вписывается в форму его больших, карих глаз, гоночночных комбинезонов и амбиций, амбиций, амбиций.  в нем столько амбиций, что порой думается — куда тебе столько?

***

льюис адаптируется к такой жизни быстро. если, конечно, учитывать, к чему именно.  нормальная адаптация – это когда ты поднимаешься в пять утра, через тошноту толкаешь в себя завтрак, а затем — тренируешься, тренируешься, тренируешься. это, конечно, тоже входит в список его ежедневных дел.  льюис адаптировался к нико. к его комнате, заставленной трофеями и школьными грамотами, к поеданию сладостей, (за счет нико, разумеется) к засыпанию бок о бок и долгим ночным разговорам. поначалу он думает, что это странно — жить с росбергом вдвоем. что это немного страшно и слишком ответственно, или до чесотки непривычно и неловко.  говорят, к хорошему быстро привыкаешь. лью думает, что это чистая правда.  поначалу нико произносит его имя бегло, быстро, потом совсем перестает звать по имени, а затем — льюис трансформируется в короткое «лу», потому что — — я, конечно, люблю твое имя, но его долго произносить, лу. они проводят время в его комнате, развалившись на кровати, смотрят старые гонки по ди-ви-ди. льюис специально сдвигается так, чтобы уложиться на него. голова к голове. горячо. так приятно, что хочется вдавиться, вплавиться в него.  нико шепчет на ухо: — кто твой кумир?  — сенна, конечно.  он довольно кивает. язык так и чешется спросить что-то еще, лишь бы не молчать. он единственный, с кем не хочется молчать.  где ты мечтаешь побывать?  какая твоя любимая цифра?  ты жаворонок или сова?  льюис заплетает ему короткую косичку, потом расплетает, разглаживает пряди. пальцы тонут в светлых волосах, касаются горячей кожи головы.  — я люблю их.  он поворачивается, практически сталкиваясь с ним кончиками носа, кусает щеку изнутри. — чего?  — волосы твои. не отрезай их.  нико застывает. а потом смеется. как-то истерически, в пароксическом приступе, прикрыв рот ладонью и согнувшись в три погибели. он физически ощущает, как сходит с ума. льюис его доведет.  — не буду. обещаю.  они говорят обо всем и ни о чем одновременно, а потом льюис показывает едва-едва заметный, уже заросший шрам на локте, потому что — в школе меня так сильно толкнули, что я рассек руку о дверку шкафчика.  — дразнили?  — ага, — чуть двигает затекшей головой. — я начал заниматься каратэ после того, как сменил школу.  — чтобы защититься.  — скорее, забыться. — он выдерживает паузу, чтобы придать своим словам дополнительного веса. — обособиться. я не они, они не я. нико смурно кивает и замолкает. ему стыдно признаться, но он теряет нить разговора все чаще — ради того, чтобы посмотреть украдкой, изучить, запомнить его лицо. на него приятно смотреть. и хотя это секундное послабление в выстроенных в голове порядках никому, кроме него, не было заметно, он все равно крутил эту мысль снова и снова. льюис — самый трепетный мальчик, которого он когда-либо встречал. они знают друг о друге очень-очень много. нико знает, что льюис — типичный выходец низкого класса, его отец вкалывал на трех работах, чтобы обеспечить ему место в картинге и протолкнуть через тысячи таких же конкурентов. льюис знает, что нико, все-таки, не из тех, кто задает глупые вопросы, и не говорит лишних слов в ответ на откровенность, не говорит «я понимаю» потому что, черт, не понимает совсем.  иногда их совместная рутина превращалась в хаос — летали вилки и ложки, подушки и носки, ковер на полу сбивался во время борьбы за правоту, но в конечном итоге они всегда мирились, сойдясь на — думай как хочешь, но я все равно сделаю по-своему.  когда-нибудь — возможно, через пару лет, — ему придется перегрызть глотку льюису. может, льюис и сам попытается перегрызть ее ему — это опционально. может, нико загрызут гонки, потому что их нынешняя безопасность оставляет желать лучшего, потому что всем нужны деньги и быстрый пилот. маневр не туда, неисправность, неудачное стечение обстоятельств, инцидент. а пилот-инвалид никому не нужен. он осознает это, и чувствует как очередной блок ответственности ложится ему на грудь.   господи, вот бы навсегда остаться здесь, вот прямо здесь. слово счастье нико вслух говорить боится, но мысленно пробует его на вкус. льюис сдвигает голову ему на плечо — его печет и разъедает. он подает хриплый — горло пересохло. — голос:  — ты любишь ночь? нико качает головой, мол, разумеется.  они размякают на кровати — усталые, затасканные, едва прикрытые пледом. он чувствует себя на своем месте, наверное, впервые за последние четыре года. у него огрубели руки, предплечья ныли от перегрузок и прокрутов руля. рядом с льюисом невозможно забыть о формуле, рядом с льюисом в принципе сложно забыть о чем-то, в первую очередь — о, прости господи, — чувствах. у нико что-то кряхтит за грудной клеткой и копается в кишках.  спустя год льюис подписывает юниорский контракт с «макларен».  нико обнимает его и говорит, что его ждет большое и богатое на события будущее.  не «их» — его. 

***

время летит незаметно. льюис не успевает заметить, как из низкорослых детей они превратились в долговязых подростков. нико, кстати, был выше на полголовы, и при любом споре непременно это упоминал, будто это всепокрывающий аргумент.  в общем смысле, льюис практически не изменился. только продолжал снова и снова решать вопросы, белкой крутиться в колесе; строить планы, пока окружающие строили его. вокруг него постоянно кто-то возился, задавал сомнительного характера вопросы на постоянный ответ:  « — я просто супер конкурентоспособен. я экстремист, поэтому меня либо ненавидят, либо любят.» они с нико проводят все совместное время вместе, даже если такового нет. иногда льюис не приходит на практики, а нико сбегает с занятий чтобы провести побольше времени вместе. льюис начинает изнывать, если они поодаль дольше недели. все просто — сдавить друг другу грудные клетки до нехватки кислорода, (нормальные люди называют это объятиями) завалиться домой, включить телевизор или достать настольные игры, заказать пиццу, а потом уснуть в обнимку на съехавших простынях. в такие дни льюис сопит нико в шею с удвоенным пылом и обнимает в два раза крепче. иногда тоска друг по другу настолько чешется под кожей, что они перекидываются короткими смс-ками: 

«привет, лу 

мы с отцом вчера ездили на рыбалку. было невыносимо скучно. с тобой было бы веселее. у меня все хорошо. сегодня была гонка, у меня был поул, я пришел седьмым. я зол. расскажу тебе все когда прилечу. 

я до смерти скучаю. 

прости, что не говорил тебе этого раньше.»

«привет, нико у тебя, наверное, сейчас ночь. в англии сегодня пасмурно. я дышу через раз — столько дел. но я обязан стараться. в любом случае, спокойной ночи.  и не смей извиняться. я тоже сильно скучаю.» а потом все повторяется — тестирования, картинг, тренировки. только все наваливается в двойном объеме, прибивая к земле, потому что они старше, потому что количество работы множится на твой возраст икс два, как насекомые. он видит, как их обоих это истаскивает — нико недоедает и теряет детскую припухлость, льюис пытается привыкнуть к хроническому недосыпу и короткому сну между перелетами из страны в страну ради заездов.  льюис не понимает, как избавиться от джетлага.  им по семнадцать, и если становится тяжелее, они ничего не говорят, потому что оба считают, что не имеют права жаловаться.  но нико все равно находит время чтобы схватить льюиса за руку и сбежать на пустошь, погреться под солнцем и вдохнуть душный воздух. — возможно, даже лечь ему на грудь и петь старые песни на немецком. он толкает его в спину, они валятся на грязную траву и тяжело дышат в перерывах на смех.  соприкасаются пальцами.  нико жмурится, поворачивает голову и моргает светлыми ресницами.  — а полетели со мной в грецию.  он не ждет ответа, потому что зачем.  он знает, что льюис заведомо согласен. льюиса не надо подбивать на авантюры, он сделает сам — выдумает такое, что едва шею не переломишь. через каких-то три недели, с момента начала летнего перерыва, они уже на балканском полуострове, подставляют макушки жаркому солнцу и обжигают стопы о горячий песок у моря, пробуют дорогую еду в ресторанах, катаются на гидроциклах, снимают один гостиничный номер на двоих, едят мороженое с вишневой прослойкой из ведерка, а по ночам лежат, свалившись в охапку, живот к животу, и говорят, говорят, говорят.  льюис говорит, что хочет съездить в альпы, чтобы покататься на лыжах. вместе. а когда не вместе? и тогда же происходит проплешина в идеально выстроенных порядках, сбой, который нико по прежнему не в состоянии внятно объяснить. греция непреднамеренно становится его ахиллесовой пятой.  в этот день ничего не предвещало беды, они планировали поступить как обычно: завалиться в свой номер посреди ночи, наспех раздеться, отмыться от песка, который был даже в ноздрях и волосах, заказать еды и усестья на ковер перед телевизором. именно в такой последовательности, потому что иначе рисковали бы угробить томный вечер.  они откровенно дурачатся, бросаются подушками, из которых летит набивка, бросаются всем, что попадется под руку и смеются до скрученных внутренностей.  нико кидает льюиса на кровать — с кряхтением ломаются рейки под матрасом — и придавливает своим весом. давит, давит, невольно протискивает колено промеж ног и склоняется над его лицом.  льюис даже не реагирует, только дышит в унисон — тяжело, быстро, хтонически, задушенно — но приятно. чужие волосы щекочат лицо, сердце клокочет и выдает ненормальные ритмы. пальцы сардонически обхватывают лицо нико, не позволяя избегать зрительного контакта. секундное послабление, хлопок легких и— — нико целует его.  целует мокро, сразу с языком, хоть и неумело — льюис не отталкивает, напротив — хватает за блондинистые волосы и тянет ближе. куда еще ближе, они уже практически вплавились друг в друга. у льюиса обжигающе-жаркий, влажный и тесный рот.  нико едва собственный язык не глотает и стонет — протяжно, дрожаще-хрипло, на изломе. льюис под ним довольно мычит. или мурчит. часть его — та, которая логичная и здравомыслящая — испытывает агонию. ненормально, горячо, интимно. но другая рвет глотку от истошных криков — так приятно от него, приятно от желания вылизать его с головы до ног.  боже.  отец убьет его, если узнает.  он отстраняется, чтобы вытереть слюну и смахнуть волосы с лица, а затем снова целует. в этот раз медленнее, насколько это возможно — осознанее. нико хочет снять с него майку и раздвинуть ребра, протиснуться рукой и схватить за сердце.  боже боже боже  когда нико сводит ему руки над головой, льюис тает, как сахар в воде. открывает в себе все четыре комфорки на полную и чиркает спичкой. чувствует поцелуй в лоб — невозможная щенячья нежность, которую он не уверен, что заслужил. а потом нико валится на кровать рядом, приобнимает его за талию, и на какое-то время забывается, потому что чувствует себя самым наивным ребенком на свете, потому что это так прекрасно — иметь кого-то, кто знает тебя. нико не знает никого, кому он настолько бы доверил себя, свои неврозы и свою кровь из носа. нико шепчет ему на ухо:  — только когда станешь чемпионом, не забудь обо мне. льюиса мурашит от его голоса, он шуршит простынями и покусывает влажную губу, еще не до конца придя в себя.  — не смогу забыть.  — не сможешь. потому что я буду постоянно дышать тебе в спину.  он беззвучно смеется.  — я знаю.  конечно знает. иначе — никак. дело не сколько в том, чтобы подержать в руках прохладную статуэтку, измазаться в фанатском обожании и поймать гордые взгляды команды, директоров, руководителей, сколько в том, чтобы доказать самому себе, что смог. такой шанс выпадает сотням. нет, десяткам людей. вообще никому, если сказать честно.  но льюис снова — прострелите ему язык — чувствует накатившую комом усталость. если бы нико не случился, льюис бы, наверное, умер со скуки.

***

потом — подозрительно тихо.  и нико был бы рад, если бы сознание из раза в раз не шептало ему — затишьте перед бурей. он не понимает, в какой момент все идет не так. нико держит льюиса. держит его и годы спустя, проведя несколько часов с мигренью в самолете, который несет их на очередное гран при. держит его, выпрашивая обещание отправлять смс при первой возможности. и конечно, они срывали короткие поцелуи, когда это позволяло время. нет, после греции у них было много всего. и не то чтобы они совсем ничего не делали. делали, и опасное количество раз. тихо, быстро, мокро.  сердце готово пробить легкие.  на очередной подиум нико встает, как на плаху. второе место. не так уж и плохо.  ужасно плохо, если честно.  он никогда не любил проигрывать, проигрывать льюису — подавно.  после подиума он выхватывает его из толпы и затаскивает в безлюдный угол. там же — вгрызается в его губы, игнорируя удивленные вздохи. вдавливает в стенку до боли, не дает вырваться, не дает вдохнуть или выдохнуть. а потом обнимает. прячет взмокшее лицо в уголке шеи. голова льюиса безвольно опрокидывается на его плечо. нико выдыхает — так выдыхают от бессильной злобы и нестерпимой боли, которая нахлынивает внезапно. дома они засыпают прямо на полу, вместо подушки скрутив кофту. льюис сопит сначала громко, потом — спокойно, потом — сонно. потом он засыпает, зарывшись носом нико в грудь и от этого самую малость больно дышать. нико не запоминает, как засыпает сам. но запоминает то, что это был, пожалуй, самый спокойный сон за последнее время.  все это похоже на кратковременную деменцию, на сказку.  вот только нико забывает, что верить в сказки — себе дороже.