Надежды больше нет

Светский шум, звон бокалов и приторный запах лилий. Вадим Юрьевич Казанцев, чья белоснежная улыбка была идеально отточена, вдруг оставил невесту в компании важных гостей и, взяв в руки бокал с янтарным коньяком, неторопливо направился в дальний угол зала. Прямо к столику, где сидела Надежда Ивановна. Она не смотрела на него, но чувствовала его приближение каждой клеткой. Ей не хотелось этого. Не хотелось видеть этот триумф, эту демонстрацию силы и новых связей. — Ну, здравствуй, Надежда Ивановна, — его голос был мягким, почти ласковым, но в нём слышался металл. — Вадим Юрьевич, — ответила кареглазая, поднимая голову. В её глазах не было ни страха, ни злости — только ровная, убийственная усталость. Он грациозно опустился на стул рядом, слишком близко. Придвинул бокал Надежды и чокнулся своим. — Теперь, Наденька, давай выпьем за самую большую ошибку в твоей жизни. Она хотела встать и уйти, но что-то в его голубых глазах — смесь едкого сарказма и почти невыносимого сожаления — приковало её к месту. — Что вы несете, Вадим Юрьевич? — спросила она с официальной холодностью. — То, что ты и так знаешь, — сказал голубоглазый, наклоняясь чуть ближе, чтобы никто не услышал, кроме неё. — А ведь мы, Наденька, с тобой могли быть такая блистательная пара. Нас боялись бы, нами бы восхищались. Но ты решила, что из нас ты самая умная. Что Казанцев должен быть твоей пешкой. Он залпом осушил коньяк. Стук бокала о стол был резким, как выстрел. — Что ж. Ты добилась своего. А я... я получил этот вечер. Прощай, Надежда. — Он поднял глаза наверх, словно говоря это не ей, а небесам. — Надежды больше нет. Вадим Юрьевич встал, вернулся к своему новому, блистательному миру, и в зале снова заиграла музыка. Надежда Ивановна Орлова осталась сидеть одна. Кареглазая женщина медленно поднесла бокал к губам. Она не пила, просто держала его, чувствуя, как её имя, произнесенное в двух разных значениях, жжет горло. Два года... Два года прошло с того вечера, когда Вадим Юрьевич Казанцев, сияющий в своем безупречном костюме жениха, поднял бокал за свой триумф и её крах. Два года прошло, но вкус горечи и терпкого коньяка, который она так и не допила, не выветрился, а засел глубоко в горле. Надежда Ивановна сидела в тишине своей квартиры, в полумраке, не включая верхний свет. Её взгляд, прикованный к пустому пространству на стене, снова рисовал ту картину: свадебный зал, фальшивый смех, и его фигуру, склонившуюся над ней. Она знала, что он был прав. Она предала его, когда, воспользовавшись его интригой, сама заняла кресло Главы Федерации, которое Казанцев считал по праву своим. Она выбрала власть, а не их потенциальный блистательный союз. И она заплатила за это. Её плечи дрогнули, когда в памяти прозвучали его слова, произнесенные с почти невыносимой, демонстративной жестокостью. — Теперь, Наденька, давай выпьем за самую большую ошибку в твоей жизни. В тот момент, сидя на свадьбе его и Насти Гордеевой, она уже знала: анализы не соврали. Несмотря на многолетние тщетные попытки с Георгием, она, наконец, была беременна. От Вадима. От единственного мужчины, которого по-настоящему любила, хотя и осмелилась предать. Жестокость его тоста, эта публичная виселица, которую он устроил, заставила её принять решение: аборт. Ребёнок от человека, который способен на такую показательную казнь, не имел права на этот мир. Аборт был единственным логичным шагом, чтобы окончательно разорвать эту связь. Её остановил Дмитрий. Брат, который, едва узнав правду, приехал и просто сидел с ней на кухне. Он не мог поверить, что ребёнок не от законного мужа, но ещё больше не мог поверить, что Надежда собирается убить своё дитя, о котором мечтала всю жизнь. Она тогда лишь сцепила руки, чувствуя, как её карие глаза наполняются жгучими слезами. — Мы, Наденька, с тобой могли быть такая блистательная пара. Тогда он встал. Встал и ушёл, а его последние слова, сказанные не ей, а стене, разорвали всё, что между ними оставалось. — Прощай, Надежда. Надежды больше нет. Поверхность её карих глаз начала расплываться от слёз, которые она сдерживала два года. Горло сжалось от старой, невыносимой боли. Она опустила голову, пытаясь отогнать призрак того вечера. И тут, сквозь пелену воспоминаний, прорвался тихий, прерывистый звук. Едва слышный, но настойчивый плач сына. Надежда, тяжело выдохнув, поднялась и быстро направилась к детской. Она нашла его сидящим в кроватке, прижимающим к себе плюшевого мишку. Малышу, которого назвали Артёмом, было всего два года. Он был её тайной, её утешением и её постоянным, немым упреком. Потому что он был точной, безупречной копией своего отца. Подбородок, упрямая складка между бровей, даже этот вздернутый кончик носа — все было от Казанцева. Женщина подхватила сына на руки. — Тише, мой хороший, — прошептала она, прижимая его к себе. В этот самый момент, в одном из самых высоких зданий Москвы, Вадим Юрьевич Казанцев, генеральный менеджер хоккейного клуба «Акулы Политеха», сидел в своём кабинете. Он только что закончил тяжелейшие переговоры, которые закончились его безоговорочной победой. Брак с Настей Гордеевой, дал ему то, что он хотел: связи, защиту и мощный рычаг влияния на Федерацию. Он дал слово, что примет ребёнка Насти как своего, даст ему свою фамилию и отчество, ведь у него-то детей не было. Брак был фикцией, местью и расчетом. Он поднял бокал, в котором плескался коньяк, и посмотрел в отражение. Его голубые глаза были усталыми и невероятно одинокими. Он мог обмануть всех: Федерацию, Настю, журналистов. Он мог стать генеральным менеджером «Акул Политеха» и влиять на всю молодежную лигу. Но он не мог обмануть себя. Даже на пике карьеры он не мог забыть её. — Ты решила, что умнее меня, — прошептал он, обращаясь к пустоте, но на самом деле — к призраку Надюши. Два года без неё. Два года он не видел её карих глаз, не слышал, как она называет его Вадик. Он получил кресло, власть, и всё же знал: он не стал счастливым. Он стал просто генеральным менеджером, который не мог забыть свою единственную любовь, ту, что предала его, и ту, которую он растоптал на своей свадьбе...