Ангел в белой одежде

Первым проснулся Лань Чжань. Ровно в пять утра, с первым лучом солнца, пронзившим окно. Его внутренние часы, отточенные годами дисциплины, не подвели. Но вместо привычной ясности ума его встретила тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь неглубоким дыханием человека рядом. Он ещё спит. Или притворяется. Мысль была быстрой и острой. Лань Чжань лежал неподвижно, чувствуя тепло тела на другом конце постели. Память вчерашнего вечера обрушилась на него чёткими, безжалостными кадрами. Крик Шуая. Ощущение его тела, сопротивляющегося, а затем обмякшего в болезненной покорности. Сорванная лента. Я перешёл грань. Я стал тем, кого сам же осуждаю. Это осознание жгло изнутри сильнее любого стыда. Он поднялся беззвучно. Его взгляд прилип к спине Шуая, к тёмным полосам и свежим следам своих зубов. Вместо того чтобы идти за мазью, он опустился на колени рядом. Он закрыл глаза, и его ладони, излучавшие лёгкое голубое сияние, зависли в сантиметре от кожи Шуая. Исцели боль, которую причинил. Это всё, что ты можешь сделать сейчас. Тёплый поток целительной энергии, его чистая ци, мягко окутал раны, снимая воспаление, заживляя самые свежие ссадины. Он не мог стереть всё, но он мог забрать остроту, что заставляла мышцы непроизвольно напрягаться даже во сне. Шуай не шелохнулся, но его дыхание на мгновение прервалось. Он не спал. Сознание вернулось к нему раньше, принеся с собой целую вселенную боли и физической, и душевной. Он чувствовал каждый мускул, каждый синяк. А потом это тепло. Глупое, предательское тепло, которое заставляло тело расслабляться вопреки воле. Не смей - яростно подумал он, сжимая веки плотнее. - Не смей лечить то, что сам же и изуродовал. Я не хочу твоей жалости. Я не хочу ничего от тебя. Но он лежал смирно, потому что любое движение было бы признанием, что он бодрствует, что он чувствует. И он не был готов к этому взгляду. Лань Чжань поднялся. Он не стал ждать, пока принесут еду. Ему нужно было пространство, чтобы собраться с мыслями. Бесшумно вышел, оставив Шуая одного. Прошло около двух часов. За это время Шуай, ослабленный болью и стрессом, его мышцы наконец расслабились под действием ци, снова провалился в глубокий, исцеляющий сон. Лань Чжань вернулся. На его лбу была новая шёлковая лента - символ восстановленного порядка, который он сам же и нарушил. В его руках был поднос с двумя пиалами дымящейся каши и аккуратно сложенная стопка простой, но чистой одежды: белые одеяния и нижнее бельё из мягкого хлопка, подобающие жителю Облачных Глубин. Он молча поставил еду на низкий столик, а одежду аккуратно положил на сундук в углу. Его взгляд скользнул по спящему Шуаю. Выражение лица смягчилось на мгновение, увидев, что тот наконец спит по-настоящему, а не лежит в напряжённом ступоре. В этот момент дверь снова отворилась без стука. Лань Цижэнь стоял на пороге, его лицо было грозным. - Ханьгуан-цзюнь. - его голос резал тишину, как нож. - Нам необходимо обсудить вчерашнее происшествие. Сейчас же. Лань Чжань медленно кивнул, его лицо вновь стало непроницаемой маской. Он вышел за дверь, мягко прикрыв её за собой, и последовал за дядей на несколько шагов в сторону, под сень высокого кедра. - Объясни мне это безрассудство! - Лань Цижэнь повернулся к нему, его шёпот был ядовитым и громким в утренней тишине. - Ты оставляешь его в своих покоях, после того как он поднял на тебя руку и осквернил символ нашего рода! - Он спас жизни наших учеников - напомнил Лань Чжань, и в его глазах на мгновение вспыхнул огонь. - Когда наши методы оказались бессильны. Его ценность перевешивает его непокорное поведение. - Его «ценность»? Или твоя слабость к нему? Я не слепой. Будь осторожен, племянник. Один неверный шаг может запятнать не только твою репутацию, но и репутацию всего нашего клана. - Мои решения не запятнают клан, а решение о его судьбе находится в моей компетенции, я взял на себя ответственность. - ответил Лань Чжань, его голос был холоден и ровен. - Ответственность? Это выглядит как одержимость! - старейшина с силой выдохнул. - Он затуманил твой разум, Лань Чжань! Я вижу это! Ты отказываешься от принципов… Он другой, Лань Чжань. Совсем не такой, как… Резкость, с которой Лань Чжань обрубил его на полуслове, была острее любого клинка. В воздухе повисла звенящая тишина. Лицо Лань Чжаня побелело, глаза стали ледяными щелями. - Не произноси другого имени. Никогда. Эту тему не поднимать. - его голос прозвучал тихо, но с такой сокрушительной силой, что даже Лань Цижэнь отступил на шаг. Не дав дяде возможности вымолвить хоть слово, он резко развернулся и шагнул к хижине, хлопнув дверью с такой силой, что деревянная рама задрожала. Лань Цижэнь остался стоять под деревом, на его лице застыла смесь гнева, тревоги и горького понимания. Он перешёл черту, которую не следовало переходить. Внутри Лань Чжань на мгновение замер, стараясь взять под контроль собственное дыхание. Призрак прошлого, вызванный дядей, больно сжал его сердце. Он увидел, что Шуай уже не спит. Тот лежал на спине и смотрел в потолок, но его поза была менее одеревеневшей. Лань Чжань подошёл к столику, взял пиалу с кашей и вернулся к постели. Он не протягивал её, а просто держал в руках. - Тебе нужно поесть - сказал он. Его голос был тихим, но в нём не было и тени просьбы. Это был мягкий, но не допускающий возражений приказ, звучавший из самого его естества лидера и хозяина положения. - Ты не выздоровеешь без сил. Хотя бы это. Хотя бы немного силы верни себе. Ответом ему была гробовая тишина. Шуай даже не пошевелился. Он не простит. И не должен. Лань Чжань помолчал, искал хоть какую-то ниточку, чтобы вытащить его из этой бездны отчуждения. - После ты мог бы выйти со мной. Пройтись по саду. Увидеть Облачные Глубины при свете дня. Здесь есть красивые места. Никакой реакции. Шуай лежал, излучая волны ледяного безразличия. Он ненавидит даже мысль быть рядом со мной. Лань Чжань сделал ещё одну попытку, голос его звучал ровнее, но в нём проскальзывала тень чего-то, что можно было принять за почти угасшую надежду. — Ученики, которых ты лечил… им стало значительно лучше. Они спрашивали о враче, который помог им. Мы могли бы навестить их. Снова тишина. Она была гуще и тяжелее, чем любое «нет». Она была стеной, возведённой из презрения. Лань Чжань опустил взгляд. В его стройной, прямой фигуре, всегда олицетворявшей несгибаемую волю, впервые за всё утро появилась тень усталости, почти беспомощности. Он смотрел на свои руки, которые держали меч, играли на цине и всего несколько часов назад с жестокостью держали этого человека. Он снова поднял глаза на неподвижную спину Шуая. И тогда он сказал совсем тихо, почти шёпотом, в котором не было ни капли приказа, а лишь лишённая всякой власти просьба, вырванная из самой глубины его раскаявшейся души: - Шуай, пожалуйста, поешь немного. Шуай медленно, с неохотным вздохом, приподнялся на локтях. Его лицо было бледным и осунувшимся, глаза — потухшими, без привычного блеска насмешки. Но в них не было и ненависти. Была лишь бездонная, всепоглощающая усталость. Он не сказал ни слова, не смотрел на Лань Чжаня. Он молча протянул руку, взял пиалу и поднес ложку ко рту. Шуай ел механически, не ощущая вкуса безвкусной каши. Его мысли были далеко. Он вспоминал, как пахло утром на их маленькой кухне. «Ешь, Сяо Шуай, пока горячая. Я знаю, ты не любишь пресное» — слышался ему ласковый, заботливый голос, которого больше не существовало. Каждый глоток был напоминанием о том, что он потерял, и о том, в каком холодном, безрадостном мире он оказался теперь. Он ел, потому что его заставили. Потому что нужно было выживать. Но внутри он оставался таким же холодным и равнодушным, как и эта еда. Его молчание было уходом в себя, в единственное место, где ещё оставалось эхо былого тепла. Лань Чжань наблюдал за ним, стоя у стола. Он видел пустой, отсутствующий взгляд и понимал, что физическое присутствие Шуая здесь не означало его возвращения. Гнев, вызванный словами дяди, медленно остывал, сменяясь тяжёлым, непривычным чувством ответственности за этого сломленного человека. Когда Шуай опустошил пиалу и молча поставил её на пол, Лань Чжань нарушил тишину. Его голос был ровным, лишённым прежней властности, но и не предлагающим выбора. - Теперь соберись и оденься, - он кивнул в сторону стопки чистой одежды на сундуке. - Через полчаса я вернусь. Мы выйдем на Аллею Белого Нефрита. Он не стал ждать ответа или протеста. Развернувшись, он снова вышел, на этот раз оставив дверь приоткрытой, словно символически открывая путь наружу. Шуай сидел неподвижно ещё несколько минут, его взгляд блуждал по простой белой ткани одежд. Выходить? Куда? К этим людям в белом, которые смотрят на него с подозрением или жалостью? Мысль была противной. Но сидеть в четырёх стенах, тонуть в своих воспоминаниях, было ещё невыносимее.