Ангел в белой одежде

Воздух в Зале Совета был густым и неподвижным, как всегда. Лань Чжань сидел с безупречно прямой спиной, отчитываясь о ситуации на границах, но его мысли были далеко. Он чувствовал на себе спокойный, внимательный взгляд брата. Лань Сичэнь только что вернулся из поездки по дальним заставам и его присутствие, всегда мягкое, сегодня ощущалось с особой силой. Когда формальная часть совещания подошла к концу, и зал опустел, Сичэнь мягко окликнул его: - Ванцзи. Лань Чжань остановился, повернувшись к брату. Тот подошёл ближе, и на его лице играла лёгкая, привычная улыбка, но в глазах читалась лёгкая озабоченность. - Ванцзи, - снова обратился к нему Сичэнь, на этот раз тише. - Не хочешь ли пройтись? Погода сегодня ясная, и в саду сливового леса должно быть особенно хорошо. Лань Чжань кивнул и они неспешным шагом, направились по извилистой тропинке, ведущей вглубь сада. - Моя поездка была благополучной, но утомительной, — начал Сичэнь, глядя на просыпающиеся под солнцем ветви. - Однако, вернувшись, я обнаружил, что самые интересные новости ждали меня здесь. Мне рассказали о молодом человеке, которого ты держишь в своих покоях. Наставники шепчутся, ученики передают из уст в уста. Говорят, он обладает незаурядным даром врачевания и столь же незаурядным характером. Лань Чжань сохранял молчание, но его плечи напряглись почти незаметно. - Он не представляет угрозы, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал ровно. - Я не сомневаюсь в твоей оценке, брат, — Сичэнь мягко улыбнулся. - Если ты, Ханьгуан-цзюнь, позволил ему остаться, да ещё и под своей личной опекой, значит, он и впрямь не прост. Его умения должны быть поистине уникальны. Он сделал небольшую паузу, давая словам проникнуть в сознание. - Но я не могу не заметить некоторых... изменений, Ванцзи, на совещании, когда Линь Жун докладывал о ситуации у Восточного ручья, твой взгляд трижды непроизвольно уходил в сторону твоих покоев. Ты пропустил момент, когда он запнулся в своих цифрах. Для тебя это несвойственно. Лань Чжань не ответил, но его челюсть напряглась. Он не осознавал этого. Сичэнь мягко настаивал: - А ещё, старейшина Ли заметил, что в последние недели ты лично забираешь еду с кухни в определённое время. И сменил привычный график патрулей вокруг своей резиденции. Это не просто бдительность, брат. Это... гиперопека. Когда все твои мысли и действия начинают вращаться вокруг одного человека, это начинает походить на... Он запнулся, не решаясь произнести слово. - На что? — голос Лань Чжаня прозвучал низко. - Моя ответственность обеспечивать безопасность и порядок. Его присутствие создаёт риски. Мои действия - это логичное устранение этих рисков. - Рисков? — Сичэнь мягко парировал. - Или же это устранение любой возможности, что с ним что-то случится, когда тебя нет рядом? Ты выстраиваешь вокруг него совершенную крепость, Ванцзи. И я вижу, как тяжело тебе даётся каждый шаг за её пределы. Разве это не определение одержимости? - Это определение долга! - отрезал Лань Чжань, и в его голосе впервые зазвенели отголоски вчерашней ярости. - Я понимаю, — Сичэнь кивнул, его выражение лица оставалось добрым, но настойчивым. - Но долг и чувство - это разные нити, и если они спутаются, распутать их будет очень сложно. Помнишь, что говорил отец? «Чрезмерная привязанность ослепляет разум и ослабляет волю». Мы должны хранить не только правила, но и ясность своего сердца. - Я помню правила, ты не знаешь его. Ты не видел, что он может. - отрезал Лань Чжань, и на этот раз в его голосе явно прозвучали нотки раздражения. Он отвернулся и снова зашагал вперёд, заставляя брата догонять его. - Тогда расскажи мне, — предложил Сичэнь, поспешая за ним. - Что же в нём такого, что заставило Лань Ванцзи, известного своей непреклонностью, отступить от собственных принципов ради одного человека? Лань Чжань замедлил шаг. Они вышли на небольшую площадку, с которой открывался вид на долину, и он устремил взгляд вдаль, как бы ища ответа в очертаниях гор. - Он видит суть вещей, — наконец произнёс он, и его голос потерял прежнюю резкость, став почти задумчивым. - Он не читал трактатов, не следует канонам. То, что мы лечим неделями, он исцеляет за день. Его методы - это кошмар и жуть для любого из наших лекарей! Он замолчал, а потом добавил тише, почти про себя: - Он не боится меня. Он спорит со мной. Считает наши правила нелепыми. Сичэнь слушал с растущим интересом, его лёгкая улыбка не сходила с лица. - Звучит так, будто он принёс с собой ветер с другой горы. Свежий, но непредсказуемый. И ты уверен, что этот ветер не принесёт с собой бурю? - Он - источник бури. Его знания, его манера говорить, его смех... всё нарушает порядок. И я должен контролировать эту бурю. - Контролировать? Или оберегать? Потому что, то что я слышу, брат, звучит как описание человека, который произвёл на тебя неизгладимое впечатление. Ты говоришь о его жути, но в твоём голосе слышно не отвращение, а уважение. Ты боишься за него и эта боязнь заставляет тебя отступать от собственных правил. Разве это не самая опасная привязанность из всех возможных? Лань Чжань не нашёл, что ответить. Он смотрел на затуманенные дали гор, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. Все его железные аргументы рассыпались в прах перед простой и безжалостной логикой брата. Он пытался цепляться за долг, за безопасность, за порядок, но Лань Сичэнь видел сквозь них, видя то, в чём Лань Чжань боялся признаться даже самому себе что этот дерзкий, язвительный, невероятный парень стал для него чем-то гораздо большим, чем просто «ответственностью». Лань Сичэнь внимательно посмотрел на брата, и в его глазах мелькнуло глубокое понимание, смешанное с тревогой. - Я верю твоему чутью, Ванцзи. Ты всегда видел людей насквозь. Но я твой брат, и моя обязанность — напоминать тебе. Будь осторожен не только с ним, но и с собственным сердцем. Потому что если ты позволишь ему подойти слишком близко и он разобьёт его, осколки будет собрать невероятно трудно. Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент до них донесся тот самый раскатистый, беззаботный смех, который заставил обоих замолчать и повернуть головы в сторону хижины лекарей. Лань Чжань не изменился в лице, но его шаги стали чуть быстрее и целеустремленнее. Лань Сичэнь последовал за ним с той же мягкой улыбкой, но в глазах у него появился живой интерес. По мере их приближения смех становился громче. Они могли разобрать возбуждённый голос Шуая: «...и вы верите в это? Да это же чистейшей воды шарлатанство! Надо же, а я думал, вы тут все такие просвещенные!» За этим последовал сдержанный смех лекарей и чей-то добродушный возглас: «Молодой человек, это древнее поверье! Говорят, сам основатель клана...» «А если поверье нелепое, его всё равно надо соблюдать? - с искренним любопытством перебил Шуай. — Вот если бы основатель клана верил, что луна сделана из сыра...» Последнее восклицание сорвалось с его губ в тот самый момент, когда Лань Чжань и Лань Сичэнь появились в дверном проёме, заслонив собой солнечный свет. Внутри хижины воцарилась мёртвая тишина, которая показалась оглушительной после недавнего смеха. Лекари, секунду назад улыбающиеся, застыли с лицами, выражающими почтительный ужас. Они видели не просто Ханьгуан-цзюня, они видели двух братьев клана Лань, чьё появление было равносильно явлению самих правил. И только тогда Шуай медленно, неохотно развернулся. Его улыбка медленно угасла, сменившись выражением виноватого разочарования. Он встретился взглядом сначала с Лань Сичэнем, чьи тёмные глаза смотрели на него с доброжеланным, но изучающим любопытством. А затем его взгляд скользнул на Лань Чжаня. Лицо Ханьгуан-цзюня оставалось спокойным, но в его золотых глазах читалась привычная строгость. Он не сказал ни слова, но его молчаливый взгляд был красноречивее любых упреков. Лань Сичэнь мягко улыбнулся, нарушив натянутое молчание: - Кажется, мы прервали оживленную беседу. Пожалуйста, не стесняйтесь, продолжайте. Его доброжелательный тон был искренним, но лекари лишь переглянулись и засуетились, кланяясь и не решаясь издать ни звука. Атмосфера была накалена до предела. Шуай стоял, чувствуя, как жар разливается по его щекам. И тогда Лань Чжань, наконец, заговорил. Его голос был ровным и тихим, без единой нотки гнева, но каждое слово звучало особенно четко: - Цзян Сяо Шуай. Тот поднял взгляд, ожидая упрека. - Вы обещали помочь мне перевязать рану перед ужином - произнес Лань Чжань ровным тоном. - Солнце уже клонится к западу. В этих словах было лишь спокойное напоминание. Лань Чжань говорил с ним как с равным, напоминая об их общей договоренности. - Да, конечно, - поспешно кивнул Шуай. - Я сейчас пойду подготовлю все. Он бросил извиняющийся взгляд на лекарей и быстро вышел, чувствуя странное облегчение. Лань Чжань не отчитал его при всех, он просто позвал его в их общее пространство, где были свои правила. Лань Сичэнь наблюдал за этой сценой, и его улыбка стала чуть более осмысленной. Когда Шуай скрылся из виду, а лекари, воспользовавшись моментом, поспешили раствориться в глубине павильона, он повернулся к брату. - Перевязывать рану? Интересно, это новая обязанность твоего гостя или привилегия, которую он один получил? Лань Чжань не ответил, сделав вид, что поправляет складки на своих рукавах. Но старший брат знал, что это его способ уйти от ответа. - Знаешь, Ванцзи, — Сичэнь заговорил вновь, пока они медленно шли по садовой дорожке, - когда я впервые услышал о нём, то представлял себе нечто вроде драгоценной фарфоровой вазы эпохи Тан. Хрупкую редкость, которую нужно держать за семью печатями. Он позволил паузе повиснуть в воздухе, наслаждаясь игрой вечернего света в листве. - Но сейчас, увидев его... — Сичэнь мягко рассмеялся. - мне пришло в голову совсем иное. Помнишь те дикие горные пионы, что мы находили в детстве на восточных склонах? Яркие, неуместные посреди скал, с лепестками, которые не боятся ни ветра, ни дождя и совершенно не желающие становиться частью чьего-либо гербария. Лань Чжань нахмурился, глядя вдаль. - Они не живут в вазах. Им нужно солнце и пространство, чтобы цвести. Ты пытаешься пересадить его в горшок с правильной почвой, Ванцзи, но, кажется, он создан для иной земли. Он остановился и положил руку на плечо брату на мгновение. - Просто подумай об этом. Возможно, твоя ваза - вовсе не ваза. А тот самый цветок, что способен вырасти только вопреки всем правилам садоводства. С этими словами Лань Сичэнь мягко улыбнулся и пошёл вперёд, оставив брата наедине с новым образом, таким живым и тревожащим, что он затмевал собой все прежние метафоры.