Ангел в белой одежде

Тропинка, ведущая к их покоям, тонула в сумерках. Воздух был наполнен влажной прохладой и каждый вдох приносил с собой запах мокрого камня и ночных цветов. Шуай чувствовал, как странное, щемящее смущение разливается по его телу теплой волной. Он украдкой взглянул на Лань Чжаня. Тот смотрел прямо перед собой, но его рука, висевшая вдоль тела, была расслаблена, пальцы слегка согнуты. — Сегодня... в лекальне... — начал Шуай, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. Он не знал, что хочет сказать. Просто ему нужно было нарушить это давящее молчание. Лань Чжань повернул к нему голову. В полумраке его глаза казались темнее, почти черными и в них не было привычной суровости. — Ммм? — это был не столько вопрос, сколько приглашение продолжить. — Ничего — Шуай покачал головой и легкая смущенная улыбка тронула его губы. Он опустил взгляд на землю. — Просто... там спокойно. — Это хорошо — просто сказал Лань Чжань. Они дошли до двери своих покоев. Лань Чжань отодвинул засов, и дверь бесшумно отворилась. Внутри пахло кедром и едва уловимым, знакомым ароматом их тел, их дыхания, их общей жизни. Здесь, в почти полной темноте, их плечи на мгновение соприкоснулись. Шуай почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он замер, не в силах сделать шаг, боясь спугнуть это хрупкое ощущение глубокой, безмолвной близости. Лань Чжань отошёл, к столу и через мгновение мягкий свет ночного светильника разлился по комнате, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие тени. В этом золотистом свете Лань Чжань повернулся к Шуаю. Его лицо, обычно столь строгое, сейчас было смягчено, черты казались расплывчатыми и нечеткими. Он не сказал ни слова, просто подошёл и обнял его. Не страстно, не требуя, словно возвращал на место потерянную часть самого себя. Его руки обвили спину Шуая, ладони легли между лопаток, тяжёлые и тёплые. Шуай вздохнул, и всё его тело на мгновение обмякло, безвольно отдавшись этому объятию. Он уткнулся лицом в его плечо, в дорогой шелк одеяния, пахнущий сандалом и чем-то неуловимо своим. — Сегодня — тихо начал Лань Чжань, его голос был низким бархатом, вибрирующим у самого уха Шуая — когда я проходил мимо кухонного двора, я видел, как тот трёхцветный котёнок гонялся за своим хвостом. Шуай фыркнул в его плечо, не поднимая головы. — И что? Поймал? — Нет — Лань Чжань чуть качнул его в объятиях, словно укачивая. — Он так увлёкся, что перевернулся через голову и упал прямо в корзину с луковой шелухой. Сидел там потом весь в шелухе и смотрел на мир с видом величайшего оскорбления. Шуай рассмеялся, тихо, сдавленно, его плечи задрожали. — Глупый — пробормотал он. — Ммм — согласился Лань Чжань и Шуай почувствовал, как грудь под его щекой вибрирует от сдержанного смеха. — Потом он выбрался, отряхнулся с таким достоинством, будто только что одержал победу на собрании старейшин и ушёл, высоко подняв хвост. — Наверное, это ты его научил такой надменной походке — пробормотал он, пряча улыбку в его плече. — У вас тут, в Облачных Глубинах, даже коты перенимают манеры ханьгуань-цзюня. Лань Чжань издал тихий, сдавленный звук, похожий на смех. — Возможно. Но ему ещё учиться и учиться. Он забыл отрясти лапку после падения. Шуай тихо хихикнул, его дыхание тёплой волной касалось шеи Лань Чжаня. — Этому наглецу нужно выделить персональную подушку в Зале чистых мыслей, раз уж он ведёт себя как старейшина — пробормотал он, наконец поднимая голову. Его глаза блестели в мягком свете. — Или хотя бы миску с молоком получше. То, что ему дают на кухне всего лишь простая вода. Разве можно так обращаться с важной персоной? Лань Чжань не отпускал его, его руки всё так же лежали на его спине. — Завтра распоряжусь, чтобы ему наливали парное молоко — без тени улыбки ответил он, совершенно серьёзно. — И чтобы с мёдом! — тут же потребовал Шуай, его пальцы вцепились в складки шелкового халата Лань Чжаня. — Или он снова начнёт гоняться за хвостом от оскорбления. А если упадёт во второй раз, виноват будешь ты. — С мёдом — покорно согласился Лань Чжань. — И... — Шуай прищурился, на его лице появилось капризное, задумчивое выражение. — И чтобы ему сделали маленькую подушечку. Красную. Он же трёхцветный, ему нужен акцент. — Красную подушечку — повторил Лань Чжань, как будто занося в ментальный список самых неотложных дел клана. — И чтобы никто не смел на неё садиться! Только он. Иначе он может обидеться и перестать ловить свой хвост. А это... это лишит Облачные Глубины важного культурного достояния. Лань Чжань наклонился и прикоснулся лбом к его виску. — Завтра же издам указ — прошептал он. — «О неприкосновенности подушки трёхцветного кота и о ежедневной выдаче ему парного молока с мёдом». Шуай надул губы, пытаясь скрыть довольную улыбку. — Смотри не забудь. А то я... я пожалюсь старейшинам. Скажу, что Ханьгуань-цзюнь обманщик. — Угрозы приняты к сведению — Лань Чжань наконец рассмеялся и этот звук, казалось, наполнял комнату теплом лучше любого светильника. — Что же мне сделать, чтобы ты не поднимал против меня мятеж? Шуай притворно задумался, закинув голову и глядя на Лань Чжаня снизу вверх с преувеличенным вызовом. — Ммм... У меня, например, сейчас возникло непреодолимое желание кого-нибудь разбудить. Или, по крайней мере, помешать ему спать. Неси меня на кушетку. И... спой мне что-нибудь. Колыбельную. Про звёзды. Что угодно - только, чур, не «Канон благопристойности»! Его тон был капризным, почти детским, но в нём слышалась лёгкая, пробующая почву неуверенность. Он проверял границы Лань Чжаня. Лань Чжань смотрел на него, в его золотых глазах плясали отсветы пламени. — Это желание... — он наклонился так близко, что его дыхание коснулось губ Шуая, — ...я готов выслушать. Но сначала одно условие. — Какое ещё условие? — Шуай надул губы, делая вид, что возмущён. — Я и так сегодня чуть не умер от скуки, разбирая эти бесконечные травы. Я заслужил хотя бы немного... внимания. — Условие простое — Лань Чжань прикоснулся губами к его виску, затем к уголку его надутых губ. — Ты съешь что-нибудь. Хотя бы пару ложек каши. И один кунжутный шарик. Шуай замер. Его наигранное возмущение схлынуло, уступив место чему-то более хрупкому. Он отвёл взгляд. — Я... не голоден. — Я знаю — тихо сказал Лань Чжань. Его пальцы нежно переплелись с его пальцами. — Но ты должен поесть. Ради меня. Это был не приказ. Это была просьба. Тихая, но настойчивая. Шуай молча смотрел на их сплетённые пальцы. Он чувствовал тепло руки Лань Чжаня, его спокойное, ровное дыхание. И эту непоколебимую заботу, которая проявлялась даже в таких мелочах. — Ладно — он наконец сдался, его голос прозвучал тише. — Но... только если ты тоже поешь. И... и если каша будет с кленовым сиропом. И если шарик будет самым свежим. И... — И если я буду тебя кормить с ложки? — закончил за него Лань Чжань и в его голосе снова послышалась улыбка. Шуай резко покраснел. — Я не это хотел сказать! — Но это можно устроить — Лань Чжань отпустил его и направился к двери, чтобы распорядиться насчёт еды. На пороге он обернулся. — Капризный лекарь получает то, что хочет. Но только после того, как поест. И в его взгляде не было ни раздражения, ни усталости. Лишь тёплая, бездонная нежность. Вскоре слуга принес скромный ужин. Лань Чжань, не говоря ни слова, легко подхватил Шуая на руки. Тот вскрикнул от неожиданности и обвил его шею руками, прижимаясь к груди. — Только для одного капризного лекаря — так же тихо сказал Лань Чжань, осторожно усаживая его на мягкие подушки рядом с едой. Шуай с подозрением посмотрел на пиалу, но Лань Чжань уже уселся рядом с ним. Он взял одну пиалу и ложку. — Открывай рот — мягко скомандовал он. — Я сам могу — пробормотал Шуай, но рот его уже послушно приоткрылся, когда Лань Чжань поднес ложку с теплой кашей. Он прилёг ближе, обнял его за плечи и, поднося к его губам ложку за ложкой, начал тихо напевать старую, простую мелодию, что-то народное, тёплое и убаюкивающее. Под пристальным взглядом Лань Чжаня он глотал. Потом еще одну ложку. И еще. — Доволен? — капризно спросил он, после того как съел половину порции. — Теперь можно и шарик? Лань Чжань молча взял один шарик и преподнес ему. Шуай откусил половину, сладкая бобовая начинка растеклась по языку. Вторую половину Лань Чжань неожиданно поднес к его губам снова. — Эй, я же не ребенок — запротестовал Шуай, но губы его уже растянулись в улыбку. — А ведешь себя как самый капризный из детей — парировал Лань Чжань, засовывая ему в рот оставшуюся половину шарика. Его пальцы слегка задели губы Шуая и тот почувствовал, как по щекам разливается тепло. Наступила мгновенная, звенящая пауза. Шуай не отводил взгляда от Лань Чжаня. Медленно, почти вызывающе, он провёл кончиком языка по собственной нижней губе, смахивая невидимую крошку. — Кажется, ты испачкался — тихо прошептал он, его голос стал низким и томным. Его рука поднялась, пальцы мягко обхватили запястье Лань Чжаня, всё ещё замершее в воздухе. Не сводя с него глаз, Шуай притянул его руку к своим губам. Он видел, как зрачки Лань Чжаня расширились, поглощая золото радужек. Затем он закрыл глаза и взял указательный палец Лань Чжаня в рот. Горячая, влажная плоть его рта обхватила палец, язык обвил его, тщательно, нежно очищая от сладости. Он слышал, как дыхание Лань Чжаня резко оборвалось. Когда он наконец отпустил палец, тот блестел от слюны в тусклом свете светильника. Шуай приоткрыл глаза, его ресницы трепетали. — Всё чисто — прошептал он, его дыхание по-прежнему обжигало влажную кожу. — Ханьгуань-цзюнь... У тебя на пальце был мёд. Лань Чжань не двигался, зачарованный. Его грудь тяжело вздымалась. Тишина в комнате была оглушительной. — Лгун — выдохнул он, и его голос звучал хрипло от нахлынувшего желания. — На шариках... не было мёда. — Ах, вот как? — Шуай притворно удивился, наклоняясь ближе, пока их лбы почти не соприкоснулись. — Тогда, наверное... это был просто предлог. Больше слов не было нужно. — Предлог... — повторил Лань Чжань, его губы коснулись ключицы Шуая — ...был удачным. Его руки нашли пояс халата Шуая, развязали его одним точным движением. Шёлк с шипением соскользнул на пол. Ладони скользнули по бокам, впиваясь в теплую кожу, прижимая Шуая к себе так плотно, что тому стало трудно дышать. Шуай откинул голову назад, обнажая горло и тихий стон вырвался из его губ, когда зубы Лань Чжаня слегка сомкнулись на нежной коже. — Лань Чжань... — Молчи — прошептал тот прямо в его кожу. Лань Чжань покрывал его тело поцелуями, каждый из которых был и наказанием, и прощением, и обещанием. Его пальцы, те самые, что только что кормили его, теперь исследовали каждую складку, каждый изгиб. Когда он вошёл в него, это было не с утренней нежностью. Это было утверждение. Владение. Жесткое, безжалостное напоминание о том, кто он и кому принадлежит. И Шуай принимал это, каждый толчок, каждый стон, потому что в этой боли и страсти не было места для страха. Утро началось с тревожного шепота. Слухи о том, что Лань Сычжуй, один из самых способных юных учеников, слег с внезапным недугом, быстро разнеслись по Облачным Глубинам. Когда Шуай, чувствуя приятную усталость в теле после ночи, вошёл в лекарню, воздух там был густым от беспокойства. Мальчик лежал на циновке, его лицо было бледным, на лбу выступили капли пота. Губы приобрели синеватый оттенок. Дыхание поверхностное и учащённое. Пульс, который Шуай нашел на его запястье, был неровным, с опасными пропусками. — Это яд — тихо произнес Шуай, поднимая взгляд на Лань Цижэня, который стоял по другую сторону от ложа, его лицо было подобно высеченной из гранита маске. — «Тихий удушень». Он блокирует кровь и парализует циркуляцию ци. Обычные отвары не помогут. Цижэнь холодно взглянул на него. — Диагноз преждевременен. Мы начнем с очищающих отваров по протоколу. Отвар из корня лотоса и жимолости. — Нет времени! — голос Шуая дрогнул, прозвучав резче, чем он планировал. Он видел, как брови Цижэня поползли вниз, и внутри всё сжалось от леденящего страха. Он говорил с старейшиной, с дядей Лань Чжаня, таким тоном. Но он видел, как веки Сычжуя подрагивают, а синева вокруг губ становится гуще. — Ему нужно переливание. Сейчас же. Пока яд не дошёл до сердца. — Переливание? — Цижэнь произнес это слово так, будто оно было ядовитым. — Смешивать кровь? Это против всех правил! Это осквернение! Наш протокол проверен веками. — Ваш протокол написан для известных ядов! — Шуай в отчаянии сжал кулаки, чувствуя, как его собственное сердце бешено колотится. Он представлял себе Лань Чжаня, его холодный взгляд. — Этот яд... он другой. Я видел нечто подобное. Я знаю, что делаю. Это спасёт жизнь! Пожалуйста. Доверьтесь мне. Цижэнь смерил его долгим, пронизывающим взглядом. — Мы следуем протоколу — он развернулся и вышел, его белые одежды развевались как знамя непоколебимой традиции. Сердце Шуая упало. Но затем он посмотрел на Сычжуя, на его побелевшие пальцы, и страх перед потерей ещё одной жизни оказался сильнее. Страх перед гневом Лань Чжаня, перед изгнанием — всё это померкло перед лицом смерти. Как только дверь закрылась, он резко развернулся к шкафу с инструментами. Его движения стали резкими и точными. Он не нашёл стерильных игл и трубок, но нашёл то, что искал длинные, полые серебряные иглы для забора крови, использовавшиеся в редких ритуалах очищения и несколько отрезков стерильной кишки животного, хранившихся в спиртовом растворе. Это было примитивно, рискованно до безумия, но это был шанс. — Прости, малыш — прошептал он, накладывая жгут на своё собственное предплечье. Игла вошла в вену с привычной болью. Он видел, как его собственная, тёмно-алая кровь наполняет полую иглу. Затем, с дрожащими от адреналина руками, он проделал то же самое с бледной рукой Сычжуя, соединив их импровизированной трубкой. Он наблюдал, как его кровь, несущая в себе странный иммунитет его мира, медленно перетекает в тело умирающего мальчика. Каждая секунда была мукой. Что, если он ошибся? Что, если его кровь несовместима? Что, если он не спасёт, а убьёт? Когда тёмная, насыщенная кислородом кровь Шуая потекла по тонкой кишке из его вены в вену Сычжуя, он почувствовал головокружение. Не только от кровопотери. От осознания того, что он натворил. Он пересек черту, которую нельзя было переступать. Через полчаса цвет лица Сычжуя начал меняться. Синева отступила, сменившись слабым румянцем. Его дыхание выровнялось, углубилось. Он тихо застонал и приоткрыл глаза. Облегчение, хлынувшее на Шуая, было таким сильным, что у него подкосились ноги. Он опустился на пол, прислонившись к стене, и закрыл лицо руками. Теперь, когда адреналин отступил, его накрыла волна страха. Он только что нарушил одно из самых фундаментальных правил. Он ослушался прямого приказа старейшины. Лань Чжань... Что он скажет? Он пришёл в их покои, всё ещё дрожа. Лань Чжань сидел за столом, просматривая свитки. Он поднял взгляд, и его глаза сразу же сузились, уловив его состояние. — Что случилось? — его голос был ровным, но в нём читалась настороженность. Шуай не мог выдержать его взгляд. — Сычжуй... он был отравлен. Я... я ему помог. — Это хорошо — Лань Чжань отложил свиток. — Почему ты так расстроен? — Я... — Шуай сглотнул. — Я не следовал протоколу. Цижэнь был против моего метода. Я... я ослушался его. Он ждал. Ждал холодности, молчаливого осуждения, чего угодно. Но Лань Чжань просто смотрел на него, его выражение лица было нечитаемым. — Ты спас ему жизнь? — Да, но... В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял слуга. — Ханьгуань-цзюнь, господин Цзян. Старейшина Цижэнь просит вас в зал для совещаний. Сердце Шуая упало. Это был момент расплаты. В зале их ждали Цижэнь и Сичэнь. Воздух был ледяным. Цижэнь сидел прямо, его руки были сложены на коленях. Сичэнь стоял рядом, его лицо было спокойным, но внимательным. — Господин Цзян — начал Цижэнь, и его голос был холоден и твёрд, как горный лёд. — Твои сегодняшние действия не просто нарушение. Это нарушение основ, на которых стоит искусство врачевания в Облачных Глубинах. Смешивание крови... ты понимаешь, какое это кощунство? Шуай стоял, опустив голову, чувствуя, как жар стыда разливается по его щекам. Но когда он заговорил, голос его звучал твёрдо, без тени раскаяния: — Старейшина, когда я был молод и давал клятву врача, я поклялся бороться со смертью за каждую жизнь. Без оглядки на правила или традиции. Если передо мной умирающий - мой долг спасти его любой ценой. Воздух в зале застыл. Лань Чжань, стоявший рядом, резко поднял голову. "Бороться... клятва..." Эти слова прозвучали как удар гонга в его памяти. "Клянусь всю жизнь бороться против угнетателей! Защищать слабых и беззащитных!" эхо другого юного голоса прозвучало в его сознании. Тот же огонь в глазах. Та же безрассудная готовность бросить вызов всему миру. Цижэнь сжал губы, его взгляд стал ещё суровее. — Ты называешь это долгом? Я называю это безрассудной самоуверенностью! Правила написаны кровью тех, кто шёл непроверенными путями! — Это не самоуверенность! — перебил Шуай, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то зажёгся в юном студенте-медике. — Это клятва, данная умирающей женщине, которой я не смог помочь вовремя. Я был тогда чуть старше Сычжуя и стоял беспомощный, пока жизнь уходила из её глаз. В тот день я поклялся, что буду использовать свои знания и руки, чтобы спасать жизни. Все жизни, что смогу. Без разбора. Без оглядки на происхождение, статус или правила, которые могут стоять между мной и человеком, нуждающимся в помощи. Сичэнь, до этого молчавший, сделал шаг вперёд. Его лицо было странно бледным. "Перед лицом смерти все равны..." — пронеслось в его мыслях. Он видел, как рука Лань Чжаня непроизвольно сжалась в кулак. — Я поклялся бороться со смертью до последнего вздоха и до последней капли крови в моих жилах — продолжал Шуай, его голос теперь звучал тише, но с какой-то новой, стальной твёрдостью. — И если для этого придётся стать осквернителем в глазах других... что ж. Тогда я буду осквернителем. Но я не позволю кому-то умереть, когда у меня есть силы это предотвратить. Вот моё единственное правило. Цижэнь замер. Глаза его, обычно полные непримиримой строгости, вдруг утратили свою твёрдость. Он смотрел на этого дерзкого чужака, и в памяти всплывали образы давно минувших дней — другие юноши, другие идеалы, ещё не потускневшие под тяжестью долга и традиций. — "Бороться со смертью до последней капли крови..." — тихо повторил Сичэнь. Он склонил голову в глубоком, почтительном поклоне. — Такая преданность долгу... Такие слова заслуживают уважения, даже если методы вызывают споры. Лань Чжань стоял, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на Шуая, и в его золотых глазах бушевала буря. "Тот же пыл. Та же бескомпромиссная вера в справедливость. Но этот... этот не сломается. Я не позволю." Страх и гордость смешались в нём в странном, болезненном коктейле. Цижэнь медленно поднялся. Его голос, когда он заговорил, утратил прежнюю суровость: — Нельзя отрицать... твои действия спасли жизнь ученика нашего клана. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Преданность своему призванию... Когда-то и мы понимали, что некоторые вещи важнее правил. Твоё рвение... оно напоминает нам об этом. Шуай молчал, чувствуя, как что-то тяжёлое и тёплое одновременно сжимает ему горло. — Однако правила существуют для всех — Цижэнь снова обрёл свою твёрдость, но теперь в ней не было прежней непримиримости. — Ты получишь выговор за неподчинение. Но... — он посмотрел на Шуая с неожиданным уважением. — Твой метод будет изучен советом. Возможно, пришло время пересмотреть некоторые устаревшие догмы. Когда они вышли из зала, Лань Чжань долго молчал. Наконец он тихо сказал: — Ты поступил правильно, спасая жизнь. Но в следующий раз... постарайся найти способ не переступать через правила с такой... демонравственностью. В его голосе не было упрёка. Была лишь усталая констатация факта. Шуай вздохнул, глядя вдаль на облака, цепляющиеся за горные пики. — Знаете... Без таких клятв жизнь не имеет смысла. Лань Чжань остановился и посмотрел на него. Его золотые глаза были тёмными и бездонными. — Такие клятвы... дорого обходятся. Именно они горят самыми жаркими кострами, сжигая тех, кто их дал. — Знаю — просто ответил Шуай. — Но я ни о чём не жалею. В его глазах горел тот же огонь, что когда-то привёл к гибели одного и спасению другого. И в этот раз Лань Чжань понял, что судьба подарила ему второй шанс. Не воскресить прошлое, а защитить настоящее. Уберечь этот живой, яростный свет от трагической судьбы того, первого пламени.