Учиха: Связаны кровью

Дом Юны Учихи, скромный, но по-своему уютный, стоял недалеко от госпиталя, словно нарочито отстранённый от суеты, которой была полна жизнь клана Учиха, но всё же не настолько далеко, чтобы ощущать себя изгнанной из него. Его стены, выложенные из светлого дерева, потемневшего от времени и зимней сырости, хранили тепло, накопленное долгими вечерами, когда в очаге потрескивали поленья, а за окном бушевала метель, скрывая под снежным покрывалом все следы дневных тревог. Внутри его помещения были невелики, но продуманы так, чтобы не ощущать стеснённости: на первом этаже – гостиная, где лежали пара подушек для сидения, стол и полки с книгами, напоминающими о той части жизни Юны, которая протекала в тишине размышлений, а не в шуме битвы; рядом – небольшая кухня, куда по утрам проникал свет восходящего солнца, окрашивая в мягкие золотистые оттенки вытертое дерево столешницы и фарфоровые чашки, выставленные в ряд на полке. Но любимым её местом был уголок наверху, просторная спальня, расположенная под самой крышей, где потолочные балки создавали ощущение уединённости, будто она жила в чердачной келье отшельницы, но не в отрыве от мира, а лишь в приятном, намеренном уединении. Здесь, под покатыми стенами, стояла её постель, а рядом – низкий столик с бумагами, на которых в полусвете вечерней лампы появлялись записанные в спешке мысли, уносимые затем в дневные заботы, и, возможно, навсегда забытые. Летом Юна часто оставляла большое окно спальни открытым, позволяя аромату цветов из её небольшого сада проникать внутрь, смешиваясь с запахами дерева и бумаги, но сейчас, зимой, этот сад, спрятанный под снегом, казался лишь воспоминанием о будущем времени, которое ещё только должно прийти. Юна сидела на кровати у окна, рассеянно наблюдая за ленивым падением снежинок, словно завороженная безмолвным, но неумолимым течением зимнего времени, которое, подобно неспешному, но неизбежному течению горного ручья, уносило за собой ее беспокойные мысли. За пределами ее скромного жилища, за запорошенными снегом крышами, где в предвечерней дымке терялись очертания домов, раскинулся мир, полный жестокой, не прощающей слабости борьбы – и в этом мире ей предстояло сделать выбор, от которого зависело будущее не только ее собственной жизни, но, быть может, и судьба всего клана. Она осознавала, что предложение Мадары было чем-то большим, нежели простое пополнение его отряда новым сенсором. Никогда прежде в его команде не было женщины – этот факт был не просто статистической редкостью, но показателем строгого, неколебимого отбора, которому он подвергал каждого, кто стремился сражаться под его началом. И если теперь он смотрел в ее сторону, если он видел в ней возможное дополнение к своим воинам, то это либо говорило о крайней нужде клана, либо означало, что Мадара, чьи суждения всегда были проницательны, увидел в ней нечто, о чем она и сама не догадывалась. Но что могло это быть? Ее сенсорные способности, пусть и необычные, не были поистине редким даром. Неужели Таджима Учиха, их грозный и непреклонный лидер, действительно видел в ней бойца? Или же это был каприз Сомейны, ее наставницы, которая, возможно, верила в нее больше, чем она того заслуживала? Юна чувствовала, что не может позволить себе иллюзий: Мадара не был человеком, склонным к легкомысленным экспериментам. Если он дает ей шанс, значит, он требует доказательств, и не простых, а бесспорных. Ее пальцы, тонкие и изящные, но отнюдь не слабые, медленно пробежались по подолу одежды, сжимая ткань, как если бы в этом простом движении она могла найти ответ на свои сомнения. Темные волосы, цвета вороного крыла, легкими волнами спадали на ее плечи, подчеркивая бледность кожи, оттененную мягким серебристым светом, проникающим сквозь снежную пелену. Ее темные глаза, обычно спокойные и глубокие, теперь были полны сомнений, но сомнения этих не принадлежали слабому сердцу – они были породнены с теми мыслями, что посещают разум человека перед тем, как он сделает шаг, который изменит его судьбу. Снежинки, казалось, шептали ей о времени, которое не стоит на месте, о возможностях, что приходят и уходят, как зимний иней на стеклах, оставляя лишь память о своем существовании. Она долго ждала перемен, долго желала вырваться из госпиталя, где ее талант был поставлен на службу, необходимую, но столь незначительную в большом круговороте судьбоносных битв. Но неужели это был единственный путь? Принять вызов, влиться в отряд, где каждый воин – не просто шиноби, но оружие, выкованное в самой гуще войны? Ее губы дрогнули в легкой, едва уловимой улыбке – не радостной, но полноправной. Ответ был, конечно, очевиден. Она не могла отказаться. Не потому, что хотела доказать что-то кому-то, не потому, что искала славы, но потому, что знала: если она упустит этот момент, если позволит страху или осторожности затуманить разум, то сама себя навсегда осудит на ту самую серую, бесконечную жизнь, которой она так боялась. Она поднялась со своего места, скользящим, почти танцующим движением, свойственным только тем, кто владеет своим телом с грацией, данную природой и отточенной дисциплиной. Впереди был день, полный размышлений, но ответ она уже знала. Это будет началом пути, который, возможно, приведет ее в пропасть, но, по крайней мере, она больше не будет стоять на месте. Сегодняшнее утро было холодным, и воздух, струящийся в щели оконных рам, казался особенно резким. Юна спустилась вниз, укуталась в тёплый плащ, застегнув его на все завязки, натянула перчатки и вышла из дома, оставив за спиной уют, который ещё мгновение назад казался её единственной реальностью, но теперь, стоило только закрыть за собой дверь, он уже перестал быть чем-то значимым, уступая место мыслям о предстоящем визите к родным. Деревня Учиха раскинулась перед ней – строгая, сдержанная, полная той угрюмой красоты, которая присуща местам, чьи обитатели знают цену выживанию. Крыши домов, покрытые снежным покрывалом, казались тише обычного, словно подчинялись не только суровой зиме, но и той затаённой напряжённости, что витала в воздухе последние дни. Юна шагала быстро, не столько стремясь согреться, сколько желая поскорее добраться до дома родителей, но на полпути, почти машинально, её мысли свернули в сторону, заставив её вспомнить того, чей неожиданный визит вчера перевернул её привычный уклад. Она снова увидела его перед собой – высокого, с чуть растрёпанными тёмными волосами, с глазами, в которых отражалась не только привычная для всех решительность, но и что-то более глубокое, почти пугающее в своей проницательности. Это был тот взгляд, который не просто изучает, но словно оценивает, взвешивая каждую деталь, и потому обмануть его было невозможно. Разумеется, она знала Мадару давно – настолько давно, что их первое знакомство можно было бы назвать детским, если бы не то обстоятельство, что в их мире детство длилось едва ли дольше, чем короткая передышка между битвами. Тогда, будучи подростками, они оказались вовлечены в одну из тех малозначительных, но запоминающихся историй, которые в иной жизни могли бы стать основой для дружбы, а в их реальности оставались лишь небольшими осколками памяти. Во всем виноват был Изуна – весёлый, беззаботный, всегда полагавший, что его очарование способно сломить любую преграду. Он с каким-то особенным пылом пытался добиться её внимания, но делал это настолько неловко, что в конечном итоге это выглядело скорее забавно, нежели романтично. А Юна, смущённая, но не готовая потакать его самоуверенности, лишь отмахивалась от него, пока, наконец, в один из дней Мадара, чьё терпение, очевидно, подошло к концу, не вмешался, обронив короткую фразу, полную едва сдержанной усталости: — Изуна, ты выглядишь жалко. Именно тогда, в тот мимолётный момент, Юна впервые разглядела в нём не только грозного наследника клана, но и человека, чья серьёзность была не просто чертой характера, а самой сутью его существования. Эти воспоминания, словно искры в затухающем очаге, то вспыхивали, то угасали в её сознании, оставляя после себя лёгкое, почти нежное тепло, которое не имело ничего общего с холодом зимнего утра. Юна не была склонна к сентиментальности – не потому, что её сердце не знало чувств, но потому, что мир, в котором она жила, редко оставлял место для их свободного проявления. И всё же, иногда, как сейчас, прошлое проникало в её мысли, не спрашивая разрешения, напоминая о том, что даже в самых суровых обстоятельствах были моменты, когда жизнь казалась мягче, когда юность ещё не была обременена слишком тяжёлыми решениями. Изуна… Конечно, он всегда был тем, кто приносил с собой свет, где бы ни появлялся – живой, неунывающий, исполненный той беспечности, которая могла бы казаться легкомыслием, если бы не его несомненная преданность клану и тем, кого он любил. Он ухаживал за ней неловко, но настойчиво, с тем напускным самообладанием, которое легко разрушалось одним лишь взглядом или улыбкой, обнажая за ним искренность и юношескую горячность. Как легко было поддаться этому – не потому, что она была слаба перед его обаянием, но потому, что его тепло располагало к тому, чтобы ответить взаимностью. И она ответила. Сначала – сдержанными улыбками, затем – долгими, едва уловимо затянутыми взглядами, а после – осторожным касанием рук, которое вскоре стало привычным, естественным, словно само собой разумеющимся. Они не произносили громких слов, не давали друг другу обещаний, которые могли бы обернуться клятвами, невыполнимыми в мире, полном войны, но в их совместных прогулках, в редких встречах среди утомительных тренировок и даже в тех моментах, когда они просто сидели рядом, не нуждаясь в словах, было нечто большее, чем дружба. Первая любовь редко приходит с осознанием её значимости – только потом, когда её уже нет, человек понимает, что эти мимолётные радости, эти наивные жесты были чем-то бесценным, чем-то, что остаётся в памяти неизменным, несмотря на все последующие бури. Мадара, конечно, никогда не проявлял к этому интереса, который мог бы выражаться в чем-то, помимо его неизменного раздражения. В его глазах это было пустой тратой времени – ещё одним проявлением бесполезной сентиментальности, которая могла лишь ослабить его брата, сделать его менее внимательным, менее сосредоточенным. Он не вмешивался, не пытался разлучить их – в конце концов, это не входило в его привычки, но каждый раз, когда он заставал их вместе, его взгляд становился чуть холоднее, а его замечания – чуть более резкими. — Так вот что снова мешает тебе тренироваться – любовные глупости, — сказал он однажды, глядя, как его брат, слегка улыбаясь, убирает с лица Юны выбившуюся прядь волос. Юна тогда ничего не ответила, лишь взглянула на него – взглядом, в котором не было ни страха, ни обиды, только понимание. Она знала, что в этих словах звучало не презрение, а нечто иное – непринятие, возможно, даже сожаление. Мадара не умел видеть в подобных вещах ценности, потому что для него они были роскошью, недоступной в том мире, где он жил, в той борьбе, которую он вёл. Но несмотря на это, он никогда не вмешивался. Никогда не пытался отговорить Изуну или повлиять на его выбор. Он просто наблюдал – со стороны, с тем неизменным выражением строгого, почти безразличного спокойствия, которое могло ввести в заблуждение тех, кто не знал, сколько мыслей скрывается за его молчанием. Было еще одно воспоминание, которое, несмотря на свою мимолётность, застряло в её памяти особенно прочно — вечер, наполненный звоном смеха и тихими шагами по влажной от ночной росы траве, когда озеро, раскинувшееся за границами деревни, сияло под луной, словно зеркало, обращённое к бесконечному небу. Тогда Изуна держал её за руку — легко, но крепко, словно боялся, что, отпусти он её хоть на мгновение, она исчезнет в сумраке. — Знаешь, — сказал он с привычной ему непринуждённостью, которая скрывала под собой нечто более глубокое, — если смотреть на отражение луны достаточно долго, кажется, что она плывёт в каком-то другом мире. Может, есть место, где мы с тобой не шиноби, а просто двое бродяг, которым не нужно думать, кто с кем воюет? Юна улыбнулась, глядя на его лицо, на котором играл слабый серебристый свет, подчёркивая мягкость юношеских черт, ещё не огрубевших от тягот жизни. Она не стала отвечать — не потому, что не хотела, а потому, что не знала, какие слова могли бы выразить ту сложную смесь тёплого счастья и неизбежной горечи, которую рождали его слова. Но в следующий миг, едва они шагнули ближе к воде, задумавшись о чём-то своём, их настиг голос, в котором угадывалась не то скука, не то лёгкая насмешка: — Ну, конечно. Где же еще быть моему братцу, как не на прогулке под луной? Юна резко обернулась, с лёгкой досадой отмечая, как внезапно нарушена была их тишина. В нескольких шагах от них, в полуосвещённой тени деревьев, стоял Мадара — высокий, с растрёпанными, как всегда, волосами, которые при движении отбрасывали густые, подвижные тени на его лицо. В отличие от Изуны, чей взгляд был всегда полон открытости, даже если он пытался казаться серьёзным, глаза Мадары оставались неподвижными, изучающими, словно он уже прочёл их мысли, но лишь забавлялся этим. — Что тебе нужно, Мадара? — резко спросил Изуна, не отпуская её руки, но уже сжимая её чуть крепче, как если бы этот простой жест мог выразить всё его раздражение. — Ты мне нужен, — ответил Мадара, лениво скользнув взглядом по ним обоим, будто оценивая нелепость сцены, и на его лице промелькнуло что-то похожее на ухмылку. — Как оказалось, мне следовало искать тебя не там, где ты должен был быть. Наверное, я помешал чему-то важному, но не суть. Ты же помнишь, что у тебя есть и другие обязанности, отото*? В его голосе не было открытого презрения, и всё же в этих словах чувствовалось отстранённое неодобрение, которого, пожалуй, хватило бы, чтобы вывести любого из равновесия. Юна нахмурилась. Было ли это случайностью, что он оказался здесь? Или же он действительно следил за ними, преследуемый каким-то своим, одному ему ведомым мотивом? Она понимала, что вряд ли он потратил бы на них столько времени — у него всегда было слишком много забот, слишком много более важных дел, чем наблюдать за чужими романами. И всё же его появление сейчас, в этот момент, казалось ей не просто совпадением, а чем-то, что смутно её задело. Она приподняла брови, скрестив руки на груди, и, прежде чем успела себя остановить, холодно произнесла: — Надеюсь, ты не слишком замёрз, Мадара. Уж не стоял ли ты за деревьями с самого начала? Вдруг у тебя появилась новая привычка — следить за нами? Изуна коротко рассмеялся, довольный её дерзостью, но в глазах Мадары не мелькнуло ни тени раздражения. Мадара скользнул по ним взглядом, в котором не было ни любопытства, ни удивления — лишь отстранённая, почти лениво прикрытая насмешка, как у человека, наблюдающего за чем-то предсказуемым, но бесконечно пустым. — Любопытно, — протянул он с той неторопливостью, которая обычно предвещала нечто язвительное. — Я всегда знал, что Изуна легко увлекается, но не думал, что он будет пренебрегать тренировками. Видимо, я недооценил силу... так называемых великих чувств. Он чуть наклонил голову, как будто разглядывая их с новым интересом, и добавил, уже обращаясь к Юне: — Интересный у тебя талант. Жаль, что от него нет пользы для клана. Теперь, спустя годы, Юна вспомнила этот момент с лёгкой усмешкой — не потому, что ей казалось это по-настоящему важным, но потому, что в нём был запечатлён тот Мадара, которого она знала тогда: человек, который, возможно, не понимал таких вещей, как первая любовь, но который запоминал каждую мелочь, каждый сказанный ему вызовом упрёк. Наверное, он и правда помнил её слова. Так же, как помнила их она. Юна вздохнула, отгоняя воспоминания, как человек, отпускающий в воздухе снежинку, зная, что та всё равно растает. Их роман был недолгим – не потому, что чувства угасли, а потому, что реальность, столь требовательная и жестокая, не оставляла им пространства для этой тихой радости. Они расстались так же естественно, как сошлись – без ссор, без обид, просто шагнув каждый в свою сторону, словно юношеское счастье было всего лишь ещё одним мимолётным мгновением, которое должно было уступить место более серьёзным вещам. И теперь, спустя годы, она вспоминала об этом не с болью, а с лёгкой грустью, с тем чувством, которое испытывают, глядя на снег, тающий на ладонях – он был здесь, он был настоящим, но удержать его невозможно. Эта старая, почти забытая история вдруг заставила её улыбнуться – не громко, не открыто, но той лёгкой, про себя произнесённой улыбкой, которая посещает человека в минуты неожиданных воспоминаний. Тогда они были детьми, пусть даже и непростыми. А теперь? Теперь перед ней стоял выбор, который мог изменить её жизнь. Вдали показался дом её семьи – больший, более основательный, чем её собственное жилище, с широкой верандой и крышей, под тяжестью снега склонившейся так, будто и сам дом готовился к затяжной зиме. Она знала, что внутри её уже ждут – может быть, даже с тревогой, ведь её родители привыкли к её упрямству, но не к неожиданным визитам. И всё же, несмотря на это, шаг её не замедлился. В конце концов, если уж мир начал меняться, не стоило откладывать это слишком надолго. Наконец дойдя до знакомого порога, Юна, стряхнув с плеч снег, сделала шаг внутрь родного дома и едва ощутимо улыбнулась. Здесь пахло древесной смолой, тёплым чаем и чем-то ещё неуловимо домашним, что нельзя было назвать одним словом, но что всегда рождало ощущение уюта и защищённости. В отличие от её собственного жилища, это место жило размеренной жизнью — оно не спешило, не выжидало опасностей, не было наполнено тем напряжением, которое витало в воздухе на окраинах деревни. Здесь время текло иначе. — Юна, — первой подала голос её мать, появляясь из-за ширмы, отделяющей гостиную от внутренней части дома. В её глазах мелькнуло что-то похожее на радость, но с примесью лёгкого укора, как это часто бывает у матерей, которым не нравится, когда дети слишком долго не заглядывают домой. — Вот так неожиданность. Я уж думала, ты забыла, как к нам дорога выглядит. Юна улыбнулась, сдержанно, но искренне. — Как я могла забыть? — ответила она мягко. — Я скучала. Маюми Учиха, женщина с тонкими чертами лица и осанкой, в которой ощущалась привычка к точным, выверенным движениям, скользнула по дочери внимательным взглядом, таким, каким врачи оценивают состояние пациента, едва тот переступил порог. Юна знала этот взгляд — он не был холодным, но в нём всегда присутствовала сосредоточенность, желание понять больше, чем говорит человек. — Ну, раз так, тогда проходи. Твой отец в комнате, наверняка обрадуется. В другой части дома послышался стук дерева о дерево — характерный звук, который Юна узнала бы среди сотни других: это Нао, её отец, укладывал свитки в ящики, аккуратно, с той методичностью, которая была свойственна ему после того, как он оставил активную службу. Вскоре он появился в дверном проёме, опираясь на трость, шаг его был медленный, но уверенный, и в его лице, несмотря на усталость лет, всё ещё читалось то выражение твёрдости и внутреннего достоинства, которое когда-то делало его грозным воином. — Юна! — произнёс он с тёплой, но сдержанной радостью, в которой не было излишней эмоциональности, но было всё, что нужно. — Что-то случилось, раз ты пришла так рано? Юна покачала головой. — Нет, отец. Просто захотела повидаться. Он усмехнулся — коротко, едва заметно, но в уголках его глаз мелькнула лёгкая тень удовольствия. — Ну что ж, тогда ты выбрала удачный день. Маюми только что заварила чай, а у меня, кажется, есть кое-что сладкое, что тебе понравится. Юна села у низкого стола, рядом с матерью, Нао устроился напротив, и они обменялись несколькими привычными, домашними фразами: как здоровье, как дела в госпитале, всё ли спокойно в деревне. Юна отвечала так, как отвечала всегда — спокойно, не выдавая ни излишнего беспокойства, ни недовольства. Но всё же в ней выдавалась какая-то неуловимая нотка в голосе, которая заставила Маюми прищуриться. — Ты чего-то не договариваешь, — заметила она, отставляя чашку. — Что-то случилось? Юна задумалась. Она всегда знала, что её мать легко различает малейшие перемены в голосе, в выражении лица, но сейчас ей не хотелось, чтобы этот разговор перешёл в спор. — Нет, — ответила она наконец, спокойно, но всё же с оттенком нерешительности, который опытная женщина тут же уловила. Нао, наблюдая за ними, откинулся назад, легко постукивая пальцами по рукояти своей трости. — Дай угадаю, — проговорил он с лёгкой иронией. — Ты наконец решила уйти из госпиталя? Юна замерла на мгновение, прежде чем поднять на него взгляд. — Как ты догадался? — Юна, — он усмехнулся, но в голосе его не было насмешки, только понимание, — я давно жду, когда ты решишься сказать об этом вслух. Маюми нахмурилась. — Юна, — голос её был ровным, но в нём чувствовалась скрытая тревога. — Ты серьёзно хочешь оставить ирьениндзютцу? Ты знаешь, что могла бы достичь многого. Если бы ты только больше практиковалась, ты бы могла проводить операции не хуже меня. Юна медленно покачала головой. — Я знаю, мама. Но… я никогда не чувствовала, что это мой путь. — Но ты хороша в этом. — Может быть. Но разве этого достаточно? В комнате повисла тишина. За окнами продолжал падать снег, его мерное, тихое движение казалось почти символичным — словно само время, текущее неумолимо, но не всегда туда, куда ожидаешь. — Это из-за того, что происходит в клане? — мягко спросил Нао. Юна опустила взгляд в чашку. — Это из-за меня. Я просто не вижу себя в госпитале всю жизнь. Маюми сжала губы, и в её глазах появилось нечто такое, от чего Юне стало немного не по себе. Это была не злость, не разочарование, но тихая, глубокая печаль. — Я думала… ты пойдёшь по моим стопам, — тихо сказала она. Юна смотрела на неё, ощущая укол вины, но не потому, что жалела о своём решении, а потому, что знала: её мать действительно этого хотела. Нао, наблюдая за ними обеими, наконец вздохнул. — Мы не можем держать её в месте, где она не хочет быть, Маюми, — сказал он спокойно. — И если уж на то пошло… возможно, в клане ей действительно нужнее быть в другом месте. Юна с благодарностью взглянула на отца. Маюми промолчала. — Юна, ты не понимаешь, что теряешь. Голос матери был ровным, но в нём звучало что-то непреклонное, похожее не столько на раздражение, сколько на глубокое, трудно выразимое в словах разочарование. Маюми Учиха не была женщиной, склонной к бурным эмоциям — её спокойствие всегда было таким же точным и контролируемым, как движения её рук во время сложных операций, и всё же сейчас за её сдержанностью скрывалась настойчивость, с которой нельзя было не считаться. Юна сидела напротив неё, сохраняя внешнее спокойствие, но внутри чувствуя ту знакомую тяжесть, которая возникает у человека, вынужденного идти против чужих надежд. — Я понимаю, — ответила она мягко, но твёрдо. — Но ты ведь не хочешь, чтобы я всю жизнь притворялась, будто меня устраивает судьба, которую я не выбирала? Маюми чуть прищурила глаза, её тонкие пальцы, покоящиеся на чашке чая, напряглись — едва заметно, но для Юны этого было достаточно. — Ты говоришь так, будто хирургия — это всего лишь вынужденное бремя, а не искусство, которому я посвятила всю свою жизнь, — её голос оставался ровным, но в нём чувствовалась тень уязвимости. — Разве ты не видишь, какую пользу это приносит клану? Разве ты не понимаешь, как много сил я вложила, чтобы ты могла пойти по этому пути? Юна молчала. Она понимала. Она всегда это понимала. Только вот это ничего не меняло. — Это престижно, Юна, — продолжала мать, как будто в попытке разъяснить ей что-то самоочевидное. — Ты могла бы добиться положения, которого не добьётся ни одна другая женщина нашего клана. Неужели ты действительно думаешь, что для женщины есть большее достижение, чем спасать жизни? Юна прикусила губу. В глубине души она знала, что в словах матери была правда. Быть хирургом в госпитале Учиха — это не просто профессия, а статус, который в клане значил многое. Женщина, обладающая столь высоким уровнем контроля чакры, мастерством ирьениндзюцу, умением влиять на ход битвы не через разрушение, а через спасение, — это была сила, не менее важная, чем любой меч. И всё же… — Мама, — её голос был мягким, но в нём звучала непоколебимость. — Я не говорю, что это неважно. Я просто знаю, что это не для меня. Маюми посмотрела на неё долгим, пристальным взглядом, словно пыталась заглянуть в самую глубину её мыслей. — А что же для тебя важно? Бегать по полям битвы? Вечно рисковать жизнью? Ты же не мужчина. Юна вздохнула. Она знала, что этот разговор будет трудным, но всё же надеялась, что он пройдёт без этого оттенка укоризны, без этой едва скрытой боли. — Меня пригласил в отряд Мадара. Наступила тишина. Нао Учиха, до этого молчаливо наблюдавший за разговором, чуть приподнял брови. Маюми нахмурилась. — Мадара? Юна кивнула. — Да. Он хочет испытать меня, прежде чем принять в команду. Её отец первым нарушил молчание. — Вот это уже другое дело, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Быть в отряде Мадары — значит, быть среди лучших. Он не берёт слабых. — Именно поэтому это так опасно, — резко заметила Маюми, скрестив руки на груди. — Ты действительно не понимаешь, что это значит, Юна? Он не просто шиноби. Он воюет так, будто рождён для этого, и умирают рядом с ним так же часто, как побеждают. Ты хоть знаешь, сколько людей из его отряда уже не вернулись? Юна почувствовала, как её пальцы сжались в кулак. — Знаю. В комнате снова воцарилась тишина. Нао внимательно посмотрел на неё, потом заговорил, медленно, с той размеренной серьёзностью, которой он, казалось, никогда не изменял. — Ты понимаешь, что если ты пройдёшь это испытание, пути назад не будет? Мадара не из тех, кто берёт людей в команду только на время. Юна кивнула. — Я понимаю. Нао усмехнулся. — Что ж, тогда я поддерживаю твоё решение, Юна. Маюми резко повернулась к нему, её глаза вспыхнули. — Ты действительно хочешь этого для неё? — Я хочу, чтобы она сама выбрала свой путь. Не надо учить её, Маюми, она уже взрослая. Юна почувствовала тепло в груди от этих слов, но Маюми не была готова так легко уступить. Мать откинулась назад, сложив руки на груди, её лицо оставалось непроницаемым, но Юна знала, что за этой внешней сдержанностью скрывается напряжение, похожее на ледяную корку на воде — тонкую, но способную треснуть от малейшего удара. В её глазах — в этих тёмных, проницательных глазах, таких похожих на её собственные — вспыхнуло раздражение, но не от гнева, а от чего-то более глубокого, от того недоумения, которое возникает, когда человек сталкивается с чужой логикой, ему совершенно не понятной. — Я не понимаю, — сказала она наконец, сдержанно, но резко. — Что ему от тебя нужно? Юна провела пальцами по краю чашки, избегая прямого взгляда. Она уже догадывалась, что разговор примет такой оборот, но всё равно чувствовала себя так, будто стоит перед глубоким озером и сейчас придётся сделать шаг в воду. — Я же сказала. Он хочет испытать меня. — Испытать? — переспросила Маюми, вскидывая брови. — Мадара Учиха не приглашает в свой отряд кого попало, а ты сама признаёшь, что не посвятила свою жизнь бою. Что же он разглядел в тебе? Юна вспыхнула от слов матери, хотя и попыталась подавить нарастающее раздражение. — То есть я по-твоему "кто попало"? — с упреком произнесла Юна, на что Маюми ответила не менее красноречивым взглядом дикой кошки. Прежде чем Юна успела продолжить, её отец, всё это время внимательно наблюдавший за перепалкой, с лёгкой усмешкой заметил: — Может, тебе стоит задать другой вопрос, Маюми. Не "что он в ней разглядел", а "почему ты не видишь того, что видит он". Маюми бросила на мужа быстрый, испытующий взгляд, в котором отразилось недовольство, но Нао, как обычно, оставался спокойным — он никогда не пытался навязывать своё мнение, но говорил с той уверенностью, которую невозможно игнорировать. — Если Мадара предложил ей место в своём отряде, значит, Юна сильна. Это не то, что он делает из доброй воли. А ты просто не видишь, насколько выросла наша дочь, Маюми. Юна чуть помедлила, прежде чем заговорить. Отец всегда поддерживал любые начинания дочери и верил в её силу больше, чем кто-либо другой. — И всё же, — её голос прозвучал тише, но твёрже. — Мадара не выбрал меня не из-за силы. В его отряде погиб сенсор, и Сомейна рассказала Таджиме-сама о моих способностях, а он рассказал Мадаре. На мгновение наступила тишина. Маюми, склонив голову, пристально смотрела на дочь. — Вот как, — наконец произнесла она, с непонятной интонацией, похожей на смесь облегчения и новой тревоги. — Значит, это не признание твоей силы. Это просто необходимость. Он берёт тебя, потому что у него нет другого выбора. Юна сжала губы. — Скорее всего. Отец снова усмехнулся, но теперь в его взгляде появилось что-то одобрительное, даже гордое. — Тем лучше, — сказал он, скрестив руки. — Сначала он возьмёт её по необходимости. А потом поймёт, что сделал правильный выбор. Маюми медленно покачала головой. — Ты слишком легко смирился с этим, Нао. — В её голосе не было ни злости, ни осуждения, только усталость, как у человека, который слишком хорошо знает, что спорить бессмысленно, но всё же не может не пытаться. — Ты говоришь так, будто это шанс. А я вижу только опасность. Нао внимательно посмотрел на неё. — А ты действительно хотела бы, чтобы она всю жизнь боялась этой опасности? Юна знала, что её отец всегда так думал. Он никогда не стремился оградить её от мира, наоборот, он верил, что человек закаляется не в безопасности, а в трудностях. И всё же, глядя на мать, Юна чувствовала, как в груди нарастает тяжесть. — Я не боюсь, мама, — тихо сказала она. — Я просто знаю, что не могу всю жизнь прятаться за стенами госпиталя. Маюми долго смотрела на неё, прежде чем заговорить. — Ты упрямая. Я не хочу больше спорить с тобой. Юна не ответила. В глазах матери было разочарование — не горькое, не жестокое, но глубокое, как если бы она видела перед собой что-то, чему так долго пыталась воспрепятствовать, но что всё равно свершилось. — Ты уже решила. Я это вижу. Юна кивнула. Маюми вздохнула, провела рукой по виску, как будто пыталась разгладить мысленные морщины. — Что ж, тогда остаётся только надеяться, что ты выживешь. Юна не ответила. Она знала, что этот разговор запомнится ей. Как запоминаются слова, которые отделяют прошлое от будущего. Маюми провела ладонью по виску, словно пытаясь сдержать собственные мысли, которые, подобно ветру за окном, были полны тревожного движения, невидимого, но ощутимого во всём её облике. В её глазах отражалась усталость женщины, которая слишком хорошо знала, как мало в этом мире действительно надёжного, и именно потому цеплялась за привычный уклад жизни. — Вот Ясуми обрадуется, — наконец сказала она, но с упреком и горькой насмешкой. — Наша семья снова пополнила ряды шиноби. Только мне вас, девочки, никогда не понять. Юна слегка нахмурилась, почти машинально, но тут же взяла себя в руки. — Не нужно ничего понимать, мама. Это наш выбор. Ясуми меня поддержит. Она всегда хотела стать первоклассным шиноби. На секунду в глазах Маюми мелькнуло нечто такое, что Юна не могла сразу разобрать. Это было не просто раздражение, не просто усталость — это была эмоция, слишком глубокая, чтобы выразиться в словах, эмоция, рождающаяся не в настоящем, а в прошлом, где однажды уже произошёл разговор, которому было суждено оставить след на долгие годы. — Да, она хотела, — медленно проговорила Маюми. — И мы все знаем, к чему это привело. В комнате повисла тишина. Юна почувствовала, как холодный ком сжал её горло, как будто зима проникла внутрь, но не через двери или окна, а сквозь сам воздух, пронизывая сознание воспоминанием, которое она и без того никогда не могла забыть. Она не думала, что мать заговорит об этом. Не думала, что она хотя бы вскользь затронет то, что всегда висело между ними, как невидимая нить, тонкая, но натянутая до предела. — Мама… — начала она, но её голос был каким-то слабым, неуверенным, и это разозлило её саму. Но Маюми уже отвернулась, будто снова погружаясь в свои мысли, в свой, известный только ей мир. — Просто подумай об этом, Юна, — сказала она, не глядя на дочь. — Подумай, прежде чем решишь, что твои амбиции стоят того, чтобы ради них рисковать жизнью. Юна молчала. Всё, что было сказано, и всё, что осталось несказанным, давило на неё с какой-то почти физической тяжестью. В её памяти вспыхнул тот день — день, когда всё пошло не так, день, который она не могла стереть, даже если бы захотела. Ясуми. Её младшая приёмная сестра. Юна помнила, как они стояли рядом, она и Ясуми, две молодые шиноби, полные веры в то, что они смогут защитить друг друга. Она помнила внезапный удар, слишком быстрый, слишком резкий. И главное — помнила, как Ясуми шагнула вперёд, перехватывая атаку, защищая её ценой того, что уже нельзя было вернуть. Ценой одного глаза. Ясуми никогда не упрекала её. Никогда не смотрела на неё с обвинением — но именно это было самым тяжёлым. Возможно, разговор с Ясуми даст ей те ответы на те вопросы, которые она сама пока не осмеливается задать вслух. Юна отвела взгляд. Она не могла сказать вслух, что чувствовала себя виноватой. Но, может быть, в глубине души именно поэтому она хотела попасть в отряд Мадары. Может быть, именно поэтому её так тянуло стать сильнее. Юна медленно допивала остывший чай. Взгляд её на несколько мгновений устремился куда-то в серую даль окна, где снежные хлопья лениво кружились в воздухе, смягчая суровые очертания деревни. Тишина в доме была обманчивой — за ней скрывались не только воспоминания, но и мысли, которые гулко отзывались в её сознании, напоминая, что никакие слова, сказанные в этом доме, не останутся бесследными. Она чувствовала, как в ней растёт беспокойство — не открытая тревога, нет, а что-то более сложное, сродни тому чувству, когда человек стоит на пороге важного решения и понимает, что обратной дороги не будет. Голос матери, её осторожные, но весомые слова о Ясуми, о том, какую цену может потребовать этот путь, поселили в ней сомнение, коварное и липкое, как тень, тянущаяся за тобой, даже если ты отказываешься её признавать. Но если она поддастся этому сомнению… Если хотя бы на мгновение допустит мысль, что ей не по силам, что это испытание превыше её возможностей… Значит, она недостойна этого шанса. Юна крепче сжала пальцы, чувствуя, как её собственное тело реагирует на этот вывод — как будто внутри неё зажёгся холодный, твёрдый огонь. Она не могла позволить себе быть слабой. Разве многим выпадал такой шанс? Даже среди мужчин, среди воинов, уже закалённых в битвах, немногие могли бы сказать, что их выбрал сам Мадара Учиха. Многие отдали бы всё, чтобы получить возможность сражаться под его началом. Для кого-то это было бы честью, для кого-то — доказательством собственной силы. А для неё? Она знала, что это станет испытанием прочности — её духа, её навыков, её воли. И если она сломается… То не будет ни второго шанса, ни возможности повернуть вспять. Она вспомнила холодный, пронзительный взгляд Мадары, когда он стоял в её кабинете. Он изучал её, словно оценивал не просто её способности, но и то, что скрывается за ними. Разве он не увидел бы в ней колебаний, если бы они были? Разве он предложил бы ей этот шанс, если бы хоть на миг подумал, что она отступит? Нет. Она глубоко вдохнула, словно вбирая в себя морозный воздух, пробирающийся сквозь тонкие щели в окне. Её страхи и сомнения не исчезли. Они всё ещё были с ней — как спутники на долгом пути. Но она знала, что сделает шаг вперёд. Она не станет отворачиваться.