avalanches

Словом, он не думает больше так много. Говорят, слишком долго думать об одном и том же вообще вредно. Так что когда наверху вдруг раздаются шаги, они не сразу, но достаточно резко вытаскивают его из чего-то вроде транса — того самого, в который обычно впадаешь во время долгих и серьезных взрослых разговоров. Он не смотрит на лестницу, как в прошлый раз, но только слышит, как они становятся все ближе и громче — не так громко, чтобы кого-то отвлекать, но достаточно, чтобы Чонгуку становилось не по себе. Ох, да, конечно. Как всегда, с опозданием. Интересно, что думают об этом его родители? Их это устраивает? Тэхен спускается, как подобает принцу — Чонгук не смотрит в его сторону, но знает, что все именно так. Достаточно совсем немного знать Тэхена, чтобы понимать, как он ходит или спускается по лестницам. Как и положено маленькому избалованному принцу. Или принцессе? Чонгук вдруг давит приступ смеха и видит, что стул перед ним отодвигается. Тэхен садится, стул подвигается обратно. Чонгук видит его пальцы, лежащие на столе, видит белую рубашку под элегантным английским жилетом, но выше глаза не поднимает. Ситуация глупая и комичная, но ему действительно приходится набраться сил и какой-то смелости, чтобы это сделать. Он смотрит вперед. И тогда все становится еще глупее: Тэхен на него не смотрит. И так, словно вообще его не замечает. Чонгука будто здесь нет. А может, его и не существует вовсе. И от этого одновременно обидно и легко. Потому что, если задуматься, эти бесконечные качели уже начинают раздражать: Чонгук не привык чувствовать так много из-за человека, который ничего не значит, так что это изматывает. И особенно изматывает с непривычки. Ему тоже нужно перестать смотреть. Но перестать не получается, потому что он вспоминает то, что видел там, наверху, и невольно сравнивает картинку с Тэхеном, что сидит напротив. Тем, что вдруг поворачивает голову на него и смотрит. Смотрит прямо, но без той явной неприязни, что обычно читается в его взгляде при виде Чонгука. Как же это непривычно. Надо бы взгляд отвести наконец, потому что это всегда неловко — смотреть в глаза, но отвести не получается, будто что-то выше и значительнее не позволяет. И именно в этот момент Тэхен сам спасает ситуацию, спокойно переводя взгляд на своего отца, который как раз к нему обращается.: — И поэтому мы решили, что тебе нужно заниматься каллиграфией дополнительно, школьной явно не хватает, — говорит господин Ким добродушно, с улыбкой смотря на Тэхена. Тот в непонимании сводит брови, и отец продолжает: — Чонгук учится дома, и я подумал, вы могли бы… — Нет, — отрезает Тэхен, и Чонгука как по лицу ударяют. Не от того, что Тэхен сказал, но от того, как он это сказал. Если бы Чонгук сказал что-то в таком тоне кому-то из взрослых, то не миновал бы порки — грубить совершенно недопустимо. — Я сам справлюсь, пап. — Ты учишься здесь совсем недавно и поэтому не успеваешь за одноклассниками, — спокойным и безапелляционным тоном говорит господин Ким, пропуская дерзость, и, Чонгук готов поклясться, от этой фразы кончики ушей Тэхена краснеют. — И ты не справишься сам, даже если будешь сильно стараться, — это очень прямо, Чонгук не стал бы так разговаривать с собственным сыном в присутствии чужих людей. Но, видимо, господин Ким по-своему отвечает на грубость сына. Не повышая голос, но все равно донося суть. Как сильный человек. Вау. — Поэтому господин Чон предложил тебе позаниматься вместе с Чонгуком. Из-за твоего отставания вы на одном уровне, так что занятия будут эффективные. Стоп-стоп, «вы»? О чем идет речь? Они хотят заставить Тэхена заниматься с ним, с Чонгуком? И что же, Чонгук сам его будет учить? Он замирает, вцепившись пальцами в края стула. Давайте без этого. Ох, Чонгук не хочет никого учить, он не умеет учить, он и учиться-то не умеет, ох… — Учитель Хван — один из лучших в столице, — говорит отец, будто помогая господину Киму в убеждении упрямого Тэхена, и Чонгук вспоминает, как дышать: — Многие известные люди обращаются к нему, потому что их дети учатся на дому. Тэхен смотрит на него с сомнением, а потом — на свою мать, как бы прося у нее поддержки, но та только кивает в знак согласия, намекая, что ему не отвертеться. — Но я… Не хочу, — говорит Тэхен, снова смотря на отца, но тот лишь мудро отвечает: — Да, иногда приходится делать вещи, которые не хочется. Это называется жизнь. Чонгук хотел бы уметь рисовать или пользоваться теми странными громоздкими машинами, которые европейские путешественники привозят с собой в Чосон — теми, которые сами быстро рисуют картинки на специальных карточках — фотографиях. Он хотел бы уметь только затем, чтобы запечатлеть лицо Тэхена в этот момент. Если бы у Чонгука была фотография этого лица, он поставил бы ее у своего футона, чтобы каждый день просыпаться, смотреть на нее и начинать день с хорошим настроением. Потому что на этом лице разом отразилось все: непонимание, разочарование, досада. И ладно, если уж без фотографии, для такого лица приехать определенно стоило. Чонгука новости об учебе с Тэхеном тоже не радуют. Глядя на него украдкой через стол, он понимает, что если раньше Тэхен просто его недолюбливал, то теперь… О, теперь, Чонгук уверен, Тэхен его просто ненавидит. Как всегда, хватает одного взгляда. Того, что Тэхен бросает на него сразу после заключительного родительского поучения. И после этого взгляда больше не смотрит вообще, даже когда во время прощания наступает пора пожать руки — они тоже делают это, повторяя за взрослыми. Тэхен смотрит на их ладони, потом — куда-то в шею Чонгука, но никогда в лицо. И уж тем более — не в глаза. Чонгук существует для него как нечто на периферии: они знают друг о друге, но не взаимодействуют, потому что находятся в разных плоскостях. И вчерашний Чонгук, конечно, парился бы по этому поводу, но Чонгук сегодняшний вспоминает слова мамы — спокойно, зрело. Неважно, кто кого ненавидит, до тех пор, пока ты сам никого не ненавидишь. И неважно, что кто-то делает странные вещи, переодевается там в женскую одежду и все такое, до тех пор, пока ты сам не начинаешь делать странные вещи. Мама права: все это — дела Тэхена. А Чонгук должен думать о своих. Вот и все. Это правильно. Это по-взрослому. Тем вечером она снова приходит к нему и они разговаривают, но на сей раз Чонгук держится молодцом — не показывает себя слабым или нытиком, наоборот, дает маме понять, что все хорошо, и она во всем была права. Так проще. Чтобы она не волновалась по пустякам и не заставляла его потом делать то, что все равно не поможет. Он ничего не рассказывает об их «примирении» с Тэхеном, не спрашивает, почему и зачем могут мальчики так переодеваться. Он чувствует себя маленьким хранителем большого секрета, который не в праве раскрывать — как будто Тэхен, сам того не желая, доверился ему, и Чонгук теперь не может выдать его тайну. Попросту не имеет права. Может, это бред, но именно так и чувствуется: как бы плохо Тэхен о нем ни думал, он сам решает, что думать о Тэхене. Чонгука вдруг отпускает. Мысль о том, чтобы проводить с Тэхеном больше времени, чем требуется, ему не нравится, но воле родителей не принято перечить. Да и сомневаться в ней — тоже. В жизни Чонгука от этого их решения ничего не изменится — разве что иногда он будет навещать поместье Ким для своих обыкновенных уроков. Каллиграфия у него идет отлично, и учитель Хван его обожает, так что это не будет большой проблемой. Так он думает, когда возвращается домой. И так же думает все три дня до их первого урока. Ничего страшного, все будет хорошо, все зависит от самого Чонгука и ни от кого больше. Что, конечно, не так, но Чонгук не обращает на это внимания, потому что забывает про две важные поправки, которые следовало бы внести. Во-первых — и этого Чонгук пока никак не может знать в силу возраста, — в любых отношениях всегда участвуют двое, какой бы форму эти отношения ни принимали. Всегда двое. И оба несут ответственность за результат — будь он хорошим или не очень. А во-вторых… во-вторых Чонгук напрочь забывает (или всё-таки просто не хочет?) учесть ту дрожь, что появляется в пальцах каждый раз, когда он рядом с Тэхеном. Нет, он не боится его. Это что-то другое. Что-то нервное, как от перегрузки, от напряжения, с которым его маленькое тело не умеет справляться. Ох. Хотел бы он знать, что это и откуда берется. Когда он дома, в безопасности, думая о нём, Чонгук ощущает себя решительным, отважным, даже независимым. Способным принимать решения. А потом оказывается рядом — и вся эта многострадальная почва моментально уходит из-под ног. Случалось всего дважды, но, кажется, это уже нормальная тенденция, ничего другого от будущего ожидать не приходится. На первый урок Тэхен выбирается к ним из поместья, и Чонгук обманет, если скажет, что это его никак не трогает. Напротив. Он в непонятном предвкушении, как если бы ждал друга. Напоминание: другом Тэхен не является. И это важно. Почему-то родители на этот счет другого мнения, но Тэхен никогда не сможет быть другом. Так не бывает. Не бывает, что человек, который грубит тебе, который тебя попросту ненавидит, вдруг становится другом. Дружба — это другое, Чонгук все о ней знает из увлекательных рассказов няни или от школьных товарищей. И дружба — это прекрасно. Но она вырастает, как нежный цветок. А если растоптать цветок, когда тот еще и не начал прорастать, ничего толкового не выйдет. И своим визитом Тэхен только лишний раз подтверждает эти выводы. Чонгук в предвкушении не визита, но того, что в его избитое расписание встраивается что-то новое. Восемь лет — не лучший возраст, чтобы затворником жить в огромном имении за городом. Такая жизнь и взрослого человека изматывает, что говорить о маленьком мальчике, у которого из друзей разве что учитель по японскому, что старше него раз в пять, да дети слуг, что его обходят стороной, ведь играть с господскими детьми не положено. И «что-то новое» — десятилетний Ким Тэхен собственной персоной — сулит пусть не приятное времяпрепровождение, но хоть крохотное изменение привычного распорядка — ну, точно внеплановая прогулка посреди дня заключенного. Даже если это прогулка по каменной пустыне неприязни под ледяным градом презрения. И даже говоря себе, что чужое мнение не имеет значения, Чонгук все-таки обижается про себя, когда Тэхен вылезает из крытой двухместной повозки с лицом а-ля «это все того не стоило». Как настоящая маленькая принцесска, ей богу. Перед домом только Чонгук, няня, учитель и двое слуг — перед кем так выпендриваться? Сколько можно? И хотя только утром Чонгука трясло при мысли об этом моменте, и хотя он уже несколько часов потратил на каллиграфию, учитывая, что еще даже обеда не было, сейчас это кажется попросту глупым. Нет, серьезно, кто тут из них младший? Кто ведет себя так, как будто впервые в люди выпустили? Тэхен обводит скучающим взглядом особняк и флигели слуг и наконец останавливается на людях, стоящих перед домом. А если быть точнее, на учителе Хване — исключительно на нем. Конечно, чего еще Чонгук мог ожидать? Чонгука попросту не существует. Снова. Тэхен, небось, обиделся на последнюю встречу… Но если кому и надо тут обижаться, так это Чонгуку. На что именно обижаться? Термин «когнитивный диссонанс» появится только лет через семьдесят, так что он не в силах выразить, на что. Да и разве может знать восьмилетний, что такое «когнитивный диссонанс»? Он знает только, что вид того Тэхена, Тэхена-со-второго-этажа, поверг его в крайнее недоумение. Вот так скажем, чтобы не выходить за рамки цензурного — Чонгук уже знает некоторые ругательства, но старается их не использовать. И если тут кому-то и следует строить оскорбленную невинность, так это ему. Единственное, чего он в упор не понимает — какая от всего этого польза родителям? Господин Ким заинтересован в том, чтобы сын хорошо пользовался языком, раз уж живет в этой стране, но его родители… Насколько Чонгук понимает, отец сам предложил помощь. Он прослушал тогда все за столом, но это потом всплывало еще пару раз в течение дня. Чего они хотят? Подружиться с господином и госпожой Ким? И для этого приносят своего же сына в жертву этому… Этому… Ким Тэхену? По мнению Чонгука, чтобы пойти на нечто подобное, нужны очень серьёзные основания. И если бы у него с родителями были чуть другие отношения — ну, такие как у Тэхена, например, с его наглой, бесцеремонной манерой говорить в лицо всё, что думаешь (и не думаешь тоже) — он бы им сцену устроил. С воплями. С криками. С топаньем ног. Ох, от одной мысли об этом у него мурашки. Приятные такие. До самых лопаток. Тэхен тем временем подходит к ним и здоровается — строго по старшинству. Сначала — с учителем, разумеется: он самый старший, а хозяев дома, к счастью или к стыду, нет. Небывалая дерзость с маминой стороны — уехать в город в такой день, но Чонгук надеется, что Тэхен достаточно невежественен в вопросах этикета, чтобы это вообще заметить. Потом — с няней. И лишь в самом конце, как бы между прочим, он поворачивается к Чонгуку. Тэхен протягивает ладонь, и Чонгук тянет свою, поднимая глаза и зная, что Тэхен не будет на него смотреть. Как тогда, в поместье Ким, когда они прощались в прошлый… Упс. Тэхен смотрит прямо на него. И тогда Чонгук думает, что у этого мальчика интересные перепады настроения. То есть, кто вообще в один день делает вид, что не знает тебя, а в другой смотрит так, будто хочет взглядом насквозь прожечь? Тэхен раздражает. И в самых смелых мечтах Чонгуку все-таки хотелось бы однажды врезать ему как следует. Тэхен безынициативно здоровается с Чонгуком и снова переключается на учителя, рассказывая, как много о нем слышал и как уважает его многолетний опыт. Ну, словом, образцово подлизывается. У Тэхена на плече сумка с принадлежностями, одет он в брюки и рубашку, только пиджака не хватает для завершения образа законченного европейца. Эдакий модифицированный, подправленный под нужды нового века денди на азиатский манер — как бы он ни пытался скрыть свою национальность под красивой оберткой, глаза, скулы, цвет кожи не обманывают. Его желание выглядеть не тем, кто он есть на самом деле, кажется нелепым и неуместным. Это неловко и каждый из собравшихся, кроме самого Тэхена, это понимает. В своих поспешных обвинениях Чонгук и не подумает, что у Тэхена может не быть местной одежды или же воспитание может не позволять ему одеваться по-другому. Нет. Ведь основная жизненная функция Тэхена — выпендриваться. С других сторон знать его Чонгуку не посчастливилось. До дома они идут так, будто приезд сына посла заслуживает самого точного подобия процессии, на какое вообще способны слуги в отсутствии хозяев. Три пары людей друг за другом, Чонгук ведет вместе с няней, слуги замыкают шествие. «Не такой он и важный гость, чтобы так париться» — думает Чонгук, стиснув зубы и слушая разговор Тэхена с учителем. Учитель Хван хвалит выговор нового ученика и подмечает, что добиться такого хорошего произношения, живя в другой стране — большое достижение. Да и вообще весь Тэхен — «то, что нужно этой великой стране, становящейся на дорогу международного сотрудничества»: открытый миру, прекрасно воспитанный молодой человек с огромным потенциалом. Таким и предстоит привести Чосон к доселе невиданным успехам как на экономическом, так и дипломатическом поле боя. После этого выражения учитель Хван посмеивается, добавляя, что, разумеется, на мировой арене не существует игроков-одиночек, а потому решение всех проблем — дружба и взаимный обмен. Судя по голосу, Тэхен с улыбкой соглашается. И тогда Чонгук понимает, что до этого ни одного из них не видел улыбающимся. Они вместе устраиваются в кабинете за большим столом, раскладывают тушь и кисти. Каллиграфия — важный предмет в любой школе. Чуть ли не самый важный теперь, потому что несколько лет назад корейский язык стал государственным, придя на смену китайскому, и теперь нужны люди, использующие его грамотно. Чонгук слышал страшилки о том, что нужно будет выучить древнекитайский, ведь без него не может работать ни один чиновник, но в последнее время усилилось участие Японии и западных держав, так что о незыблемости этой необходимости стали ходить сомнения. Так вот. То, как пишет знать, вдруг всем стало важно, так что теперь Чонгук постоянно этим занимается. И если уж вдаваться в подробности, он уверен, что не худший в этом деле. О, нет, далеко не худший. И это становится понятно почти сразу. Честно? Чонгук чувствует облегчение. Гадкое такое, низкое облегчение от чужой неудачи. Узнай о нем отец, покачал бы разочарованно головой. И это его сын? Действительно? Находит удовольствие в том, что оказался лучше кого-то? Это случается с каждым, но стоит такое самодовольство выставить на всеобщее обозрение, так сразу оказываешься виноватым. Первые минуты урока Чонгук, не поднимая носа, послушно выводит линии, но потом слышит, как учитель Хван говорит, стоя около работы Тэхена: — Ну, что же, молодой господин, — Чонгук поворачивает голову и видит, что мужчина придирчиво изучает чужие линии: — Нам с вами предстоит еще очень много работы… Чонгук и сам опускает глаза вниз и ужасается. Не «почти ужасается», не «тихонько удивляется», нет. Он ужасается потому, что кажется, будто Тэхен взял кисть впервые в жизни. Как человек, которому каллиграфия дается легко, Чонгук удивляется. Линии выглядят дергано, будто у него руки дрожат от неуверенности, а добрая четверть листа уже испорчена огромными пятнами импульсивно закрашенных неудач. Сначала, видя это, Чонгук пугается: портить вот так листы категорически запрещено, ведь бумага — дорогая роскошь. Но потом он вдруг чувствует себя… Хорошо? У высокомерно-идеального Тэхена вдруг находится проблема, маленький пробел во всей его безупречности, едкая черная капля, что уродливо расползается на белом листе во все стороны. Он тяжело кивает, не поднимая глаз на учителя, и Чонгук злорадствует. Нехорошо, совсем не так, как положено доброму и послушному старшему сыну, единственному наследнику, надежде рода — злорадствует честно, со всей искренностью. У Тэхена не получается, и это очевидно. Очевидно сразу же. — Мне следовало спросить раньше, но… — продолжает учитель, и Чонгук поспешно опускает взгляд, стараясь не показывать, насколько ему интересно происходящее. — Сколько вы уже занимаетесь каллиграфией? Уместнее спросить, занимался ли он ей вообще. Чонгук старательно сдерживает смех, пытаясь оставаться серьезным. — Я никогда ей не занимался, — честно отвечает Тэхен, и Чонгуку становится еще смешнее: в десять лет и ни разу даже не попробовать? Неужели он и на первом своем языке не писал никогда? Что они там, в Англии, все такие глупые? Если действительно все, то Тэхен должен быть их лидером и идейным вдохновителем. Чонгук сейчас треснет со смеху. Но внешне остается спокойным и серьезным, прилежным учеником. Только приходится дыхание задержать, чтобы не выпасть в голос — от этого начинает болеть над яремной впадиной и голова кружится. Но Чонгук держится, пытаясь сосредоточиться на деле и не запачкать собственный лист. После этого все немного меняется: учитель почти не обращает внимание на Тэхена, но много хвалит Чонгука. Чонгук знает прекрасно, что его есть за что похвалить — все эти линии так ровны, красивы и гармоничны, как только могут быть красивы линии восьмилетнего ребенка. У него определенно талант к каллиграфии, и все это знают, пусть и не говорят громких слов, чтобы не зазнавался. Но чтобы зазнаваться Чонгуку и так достаточно. Особенно по сравнению с Тэхеном, который так беспомощно сидит на другом конце стола, что даже жалко становится. Точнее, стало бы жалко, если бы Чонгук мог испытывать к нему жалость. Учитель дает элементарные задания, но даже над ними Тэхен сидит так долго, что Чонгук перестает смотреть в его сторону. Каллиграфия Тэхена — просто порча бумаги. Не такой уж он и классный, каким хочет казаться. Они сидят так весь урок — неловко и неудобно, в сплошных «не»: у Тэхена не получается настолько, что Чонгук на его месте уже бы заплакал. Его линии неуверенные и порой просто идут не туда, будто рука не подчиняется — сама что-то делает, не видя общей картины. Очень плохо. И хочется, чтобы поскорее закончилось. И когда заканчивается, Чонгук думает, что господину Киму стыдно за сына и поэтому он настоял на частных уроках, а не только на школе — такой позор нельзя выносить на суд общественности. После этого злосчастного часа Чонгук попросту сбегает: мама вернулась и вообще, Тэхен найдет путь до двери, не настолько глупый. Да и с ним его слуга и слуг поместья Чон достаточно, и еще учитель Хван, и… Он сбегает, говоря, что запачкался чернилами и срочно надо переодеться. И, закрыв двери своей комнаты, он действительно переодевается. Но не потому, что это так необходимо. Сначала платье, теперь явное превосходство в каллиграфии. Если бы Чонгук был Тэхеном, он бы себя ненавидел. Когда он наконец выходит из комнаты и тихо спускается — ножки ступают по лестнице неслышно, первый этаж пустует. В дверном проеме Чонгук сталкивается с мамой, которая возвращается со двора. — Хен не дождался тебя и уехал, но просил от него пожать тебе руку на прощание, — говорит мама с улыбкой и театрально тянет ему ладонь. — Эти иностранцы совсем не знают, что такое манеры, — вздыхая, Чонгук цитирует фразу какого-то чиновника, который был в гостях у отца пару месяцев назад. Ладонь мамы теплая и приятная. — А вы, молодой человек, знаете? — она изумленно поднимает брови, убирая руку. — А разве нет? — в ответ удивляется Чонгук. — Даже не знаю, — она улыбается. — Не я ведь сбегала после урока, как ошпаренная. Его щеки загораются румянцем. Но Чонгук знает, что мама не станет отчитывать его за такие вещи — его мама лучшая на свете. Полная противоположность отцу, у которого никогда нет времени. Безупречно добрая, принимающая. Она всегда была такой, сколько Чонгук себя помнит. Она, скорее, посмеется над его побегом, чем начнет поучать. — Как все прошло? — интересуется она с улыбкой. — Тебе понравилось? — не «понравилось ли Тэхену», нет. Мама здесь для него. — Я люблю уроки, — отвечает Чонгук. — Но у Тэхена не очень хорошо получается, и поэтому было странно… — Не очень хорошо получается? — участливо переспрашивает мама, и Чонгук объясняет: — Ну, у него совсем плохо получается… Он ничего не умеет, — он пытается восстановить в голове образ Тэхена, его потерянное лицо. От одного воспоминания становится лучше. — А, вот оно что, — кивает мама, размышляя: — Я уверена, вскоре у него начнет получаться благодаря занятиям. Так обычно и бывает, когда уделяешь чему-то много времени. Чонгук смотрит на нее, думая, что Тэхен непробиваемо груб, да еще и неаккуратен. Сложно себе представить, как у такого человека может получаться каллиграфия — тонкое и очень нежное искусство, которое необходимо любить для того, чтобы оно покорилось. — Да, наверное, начнет, — соглашается Чонгук. Он надеется, что мама неправа и ничего у Тэхена не получится. Ничего хорошего Тэхен не заслуживает.