avalanches

Когда все начинает усложняться, на дворе 1894 год, а Чонгуку восемь. Он начинает видеть то, что позже назовет «деталями», — пока просто задерживает взгляд на мелочах. Он начинает замечать, как его никуда не отпускают одного, как родители реже берут с собой в город на выходных, и отец вечерами возвращается хмурый и раздражительный. Раньше он не замечал таких вещей, но теперь впервые начинает их осознавать. В основном от того, что пороть вдруг начинают чаще, иногда из-за мелочей. Так что он на себе ощущает закономерности. И все это кажется таким взрослым, что он пугается, но ни с кем об этом не разговаривает. Потому что о таком не говорят, и это Чонгук понимает прекрасно, невзирая на возраст. Говорить со взрослыми вообще неправильно. Говорить со взрослыми следует только в особых случаях. Ему восемь, когда он впервые улавливает это — взрослое напряжение в воздухе, тяжёлое, мешающее играть, учиться, быть. Напряжение сквозит во всем: в его странной изоляции, в непонятных «антиколониальный», «тохак» или «крестьянское восстание», в испуганном лице матери и в разговорах о конфликтах между Японией и Китаем. Он не понимает этих разговоров, ведь родной Чосон в безопасности и вокруг все как всегда. Чонгук не понимает. Его дело — каждое утро одеваться (без посторонней помощи!), завтракать и отправляться на учебу. Раньше он ходил в частную школу-содан, но теперь учителя приходят на дом, так что «отправляется» он в отцовский кабинет — там достаточно серьезно и по-взрослому, чтобы заниматься. Вот как выглядит его дело. Вся эта ситуация со школой тоже не понятна, но сильно не беспокоит — каллиграфия идет на «ура», и с японским больше нет проблем, ведь Чонгук наконец взялся за голову и знает уже почти двести кандзи. Отец говорит, что нужно начать учить английский, и это странно, потому что Чонгук не встречал человека, который знал бы английский. Родители на нем не говорят. И ребята в школе тоже. Для чего вообще может понадобиться такое знание? Чонгук не уверен, где находится Англия, но точно знает, что это так далеко, что он никогда в жизни там не побывает — на другом конце мира, если не дальше. Но отец говорит, это необходимо. И видя, как ханбок в его гардеробе заменяется костюмом из числа тех, в каких иностранные господа заходят в дорогие заведения Хансона, Чонгук думает, что в этих словах есть смысл. Вот только какой — пока не понятно. Ведь сам Чонгук все так же носит ханбок (в него он и одевается самостоятельно, каждое утро!) и не разговаривает с теми, кто говорит на другом языке. Как бы то ни было, Чонгук знает, что слушаться отца — главное. Особенно когда отец — столичный янбан и занимает в государстве высокий пост. Чонгук знает, что отец — военный чиновник, но не более. Он не знает, что это значит, но знает, что отец занят решением вопросов, связанных с армией и всем таким. Он знает из учебников истории, что военные чиновники — это почетно, но далеко не так почетно, как чиновники гражданские. В любом случае, успех отца можно считать выдающимся. Чонгук очень гордится им и равняется на него, мечтая о временах, когда сам станет янбаном — он единственный ребенок в семье, а единственный ребенок — старший ребенок. Все знают, что старшие дети — главные дети и заслуживают, в отличие от младших, всего самого лучшего. Не очень ясно, из какого учебника Чонгук это знает, но уверен он железно. Кроме каллиграфии, японского и истории Чонгук изучает географию Чосона, мораль, чтение, арифметику, сочинение и гимнастику. С последним дома сложнее, чем в школе, но он справляется. Ему очень нравится учиться и узнавать новое, и кроме школьных книг Чонгук читает также книги из отцовского кабинета. Большую часть он не понимает и попросту откладывает до лучших времен. Но он знает, что в старшей школе будет учить мировую историю и географию, а также естествознание, так что подготовиться хочет заранее. Да и интересно же, как мир устроен! Он читает книгу за книгой, желая знать больше и больше. Наверное, оттого время летит так быстро. Ему всё ещё восемь, когда родители говорят о переезде. Ничего особенного — просто ещё одно из родовых поместий. Чонгук не знает, почему это происходит, но он не против — теперь они живут гораздо ближе к столице и отцу удобнее ездить на работу. Чонгук надеется, что это повлияет на его будни и он сам станет чаще бывать в городе — не то чтобы для чего-то конкретного, но просто повидать кого-нибудь. С тех пор, как школа закончилась, он целыми днями торчит дома один с книгами и учителями, иногда еще с мамой, но у них не слишком близкие отношения, чтобы ей досаждать. И, да, в таких случаях хочется видеть людей чаще. И не потому, что Чонгук их шибко любит. Просто, кажется, еще немного, и он забудет, как разговаривать с кем-то. Говорить, не отвечая урок. Забудет, как смеяться, играя в догонялки. И даже если забудет, не страшно, но он хотел бы оказаться среди людей, может, в толпе посреди города, шума, больших и страшных повозок, которые могут раздавить прямо в лепешку, как давным-давно говорила его старая няня. Ему все еще восемь, когда родители разговаривают о том, что семья Кан продала ближайшее поместье за безумные деньги — огромная территория теперь принадлежит господину Киму, послу, возвращающемуся из Англии, и Чонгук с ужасом понимает, что это значит только одно: если кто-то из их соседей будет говорить на английском, его точно заставят учиться. И, да, Чонгук любит учиться, но именно английский кажется ему страшным и неподъемным. Всё, что он знает об англичанах — случайные обрывки с улиц, непонятные страницы в отцовских книгах — остается загадкой. Их привычки, их вещи, их женщины. Он не может вообразить, каким может быть язык столь других людей. Наверное, пугающим. Иначе как говорить о чём-то настолько непохожем? И, да, то, что родители говорят в его присутствии о таких вещах, Чонгуку очень льстит. И хотя он не участвует в разговоре, создается впечатление, будто отец рассказывает это и ему тоже, как равному. Чонгук хочет быть равным. Он знает, что не будет никогда, но ему хочется. Быть кем-то, кого тот будет уважать. По семейным рассказам — да и по множеству книг и карт в отцовском кабинете — Чонгук знает: в молодости отец служил во флоте, и именно это позволило ему достичь столь высокого положения. Сам Чонгук не особенно любит воду, но надеется, что это не помешает ему стать таким же великим человеком. Но только не более великим, чем отец. Нет-нет, чуть-чуть поменьше, в идеале вторым после него. Так и проходят дни его беззаботного детства — в неподдельном интересе, амбициозных мечтах и неразрешимых головоломках взросления. Так, как и следует проходить дням детства. Не спеша, но неумолимо, время в нём движется вперёд — день за днем, шаг за шагом, к тому, о чём он пока только догадывается. Вскоре после новоселья вернувшийся посол приглашает родителей в гости. Чонгук знает, что он знаком с отцом по работе, потому что все важные люди оказываются каким-то образом знакомы между собой. И ещё он знает, что ему тоже придётся ехать. Вряд ли бы пришлось, если бы не одно «но»: у посла, как оказалось, есть дети. А это значит — знакомство будет большим. И долгим. Чонгук испытывает смешанные чувства: с одной стороны, это хоть какое-то общество, но с другой… Даже если не брать во внимание английский, знакомиться с людьми всегда тяжело. Надо быть, как это там называется… Приличным и воспитанным. Врагу не пожелаешь. Но у него нет выбора. В конце концов, это не от него зависит. Его просто берут с собой, как вещь. У него не спрашивают, и сам он не разговаривает, потому что со взрослыми разговаривают… Правильно, в особенных случаях. В значительных и важных каких-нибудь. Чонгуку всё ещё восемь, когда всё меняется — гораздо сильнее и глубже, чем кажется на первый взгляд. И, наверное, ему стоило бы научиться желать осторожнее. Но в силу возраста он ещё не способен этого понять. Он поймёт позже. Намного позже — на других берегах, в стране, где говорят на чужом языке, где от воды не скрыться, и остаётся только смириться с тем, что в ловушку он загнал себя сам. Он поймёт. Но пока — он просто болтает ногами, глядя, как няня пытается надеть на него носочки посон: белые, плотные, с синими ленточками, туго затягивающимися вокруг щиколоток. Чонгук знает, что мешает ей, — но разве его это останавливает? В конце концов, он — будущий янбан, а прислуга существует для того, чтобы служить. Когда она наконец справляется, он спрыгивает с высокого крыльца и вприпрыжку несется к родителям, уже подходящим к повозке. Бежит, напрочь забыв, что важные господа-янбаны должны ходить плавно и мерно — а не скакать, рискуя по пути уронить и запачкать свою остроконечную шляпу-поккон. В дороге он тоже дрыгает ногами, сидя между родителями. Иногда достаёт до пола, но тогда специально подбирается чуть глубже на сиденье, ерзая и рискуя получить нагоняй. Только вот кажется, что родители заняты чем-то своим — своим предвкушением — и не обращают на него внимания. Видимо, для них это тоже важная и волнительная встреча. Мысль эта кажется Чонгуку странной: с чего бы взрослым волноваться из-за такого? Да и вообще — из-за чего бы то ни было? На то они и взрослые. Они не должны переживать. Ведь у них нет родителей, на которых, в случае чего, можно взглянуть — и сразу успокоиться. Думая об этом, Чонгук не замечает, как протекает время. Да и владения новых соседей находятся близко, на то они и соседи. Он ни разу не успевает спросить «когда уже приедем?» не потому, что не должен, а потому, что забывает напрочь. И, когда они подъезжают к дорогим воротам, Чонгук предвкушает знакомство с этими людьми, и английский уже не кажется таким страшным — интерес перевешивает с лихвой. Первое, что он замечает, спускаясь из повозки, — вовсе не слуги, выстроившиеся встречать гостей, и не хозяева, радушно ожидающие в распахнутых дверях. Первое — это необычный сад, раскинувшийся по всей территории поместья. Он не знает, что такие сады в Европе называют «английскими» — в противоположность французским, строгим и симметричным. Не знает, что каждый цветок и каждое деревце здесь подобраны не случайно — по цвету, по высоте, по характеру роста. Все это кажется ему просто прекрасным в своей хаотичности — настолько живым, что и мысли не возникает: за этой красотой стоят труд, деньги и годы. Он слишком мал, чтобы думать об этом. Сад заметят и оценят родители. А он — он захвачен самим садом. Его движением, его дыханием, его содержанием. Нет, это не цветок. И не дерево. Хотя на мгновение Чонгуку кажется: если бы кто-то мог быть цветком — то именно этот кто-то. Краем глаза он улавливает короткое движение слева, и вот — тонкая фигура в нежно-персиковом платье на европейский манер юрко скрывается за углом дома. Все происходит слишком быстро, взгляд расфокусирован. Чонгук не успевает сориентироваться и разглядеть. Кажется, у девочки светлые волосы. И локоны? Ведь у всех английских девочек обязательно должны быть локоны, как на картинках. Он помнит, как аккуратно укладывают волосы взрослые леди-иностранки, иногда появляющиеся в столице со своими джентльменами. Чонгук всегда побаивался, но не мог не разглядывать тех и других украдкой. Он хочет познакомиться с этой девочкой. Да, это кажется отличной идеей. Вдруг он слышит голос матери и оборачивается — оказывается, все уже прошли вперед. Щёки мгновенно заливает жар. В смущении он бросается через двор, догоняя взрослых — и слышит, как все четверо смеются. Но смеются по-доброму, так, как смеются хорошие родители. И от этого ему вдруг становится легко. Господин Ким — добродушный, улыбчивый кореец чуть старше отца Чонгука. Он ведет себя так приветливо, что Чонгук теряется: обычно важные люди ведут себя холодно и высокомерно даже при подобных встречах. Так, по крайней мере, кажется из обычных приемов отца — никто никогда не смеется, на Чонгука редко обращают внимание. Но господин Ким после приветственных поклонов подает ему руку, и Чонгук замирает, не зная, что вообще в этом случае делают. Он вспоминает, как здороваются иностранцы, и тоже тянет ладонь. Нерешительно, испуганно. Надеясь, что скоро все закончится. Но, на удивление, получается нормально. И все улыбаются друг другу, обмениваясь любезностями. На корейском, кстати. И Чонгук справляется, как настоящий взрослый, и господин Ким одобрительно треплет его по плечу. Госпожа Ким представляется как «миссис», и это звучит непривычно. Но она не кореянка, так что Чонгук соглашается с этим «миссис» без вопросов. Какая разница, что это вообще такое? Он поймет, когда будет учить английский. Наверное. Он вдруг понимает, что ужасно неприлично пялится на нее и тут же спешит потупить взгляд. Но она очень красива и ухожена, так, что глаз не оторвать, и он украдкой глядит исподлобья. Ее кожа так бледна, что императорская семья обзавидуется. И ее платье совсем не похоже на те, что носит его мама и другие корейские женщины. Ах, да, она же не корейская женщина. Чонгук уже видел платья иностранок, но не такие красивые — это какая-то форма специальной праздничной одежды. Сперва он спрашивает себя, с чего она будет одеваться празднично, а потом понимает, что и сам одет нарядно. Даже носки — и те с лентами. Он опускает взгляд на пол и клянется больше не смотреть. Она прекрасна, будто сама луна отдала частичку своего сияния. Как человек вообще может быть таким красивым? Все они проходят внутрь, и Чонгук только теперь понимает, что госпожа Ким прекрасно говорит по-корейски. Слышно, что выучила — интонации чуть мягче, произношение осторожнее, — но говорит она плавно, уверенно. Чонгук никогда раньше не встречал людей, которые выучили язык за пределами, и теперь в легком шоке плетется за остальными в глубь дома. О семье Ким он знает немного. Вроде бы господин Ким поехал в Англию одним из первых представителей Чосона, потому что страна не так давно стала общаться с другими, посылать представителей и подписывать договоры. И там он встретил свою жену? Ну, а как иначе? Такие женщины в Хансоне с неба не падают. Хотя женщины вообще нигде с неба не падают, если подумать... В общем, потом они вернулись домой. Теперь все хорошо. Конец. Чонгук знает, что у них есть дети (ему так говорили), но никто не удосужился сообщить, сколько их или сколько им лет. А ведь это важно. Очень важно. Он сгорает от нетерпения, желая узнать, сколько же лет загадочной маленькой красавице, которую он видел в саду. Внутри дом обустроен еще не так хорошо, как снаружи. Но это объяснимо: они ведь совсем недавно въехали. Чонгук и сам иногда чувствует себя не в своей тарелке в новом доме, хотя поместье принадлежит их семье уже много поколений. Какая-то пустота, что ли. Нужно время, чтобы привыкнуть. У семьи Ким всё сложнее: внутри всё кажется непривычным. Слишком много странной мебели. Да и вообще вещей — больше, чем нужно. Но всё становится понятно, если помнить: хозяйка — англичанка. Да и сам господин Ким, кажется, вдохновлён европейскими порядками по-настоящему. И хотя все понятно, Чонгуку неуютно. Неуютно в этом ни на что не похожем доме среди этих (слишком общительных) людей. Господин Ким кажется ему англичанином, который прячется в теле настоящего корейца, и это… пугает. Замерев, Чонгук воображает, как высокий и статный европеец натягивает на себя вторую кожу и превращается в азиата, и тогда его страх перерастает в настоящий ужас. Он старается не смотреть ни на господина Кима, ни на его жену, и это оказывается просто: в гостиной к ним присоединяется старший сын семьи — так его представляет сам господин Ким. Сокджину, высокому и широкоплечему юноше с темными волосами, семнадцать лет. И, судя по тому, как говорит отец, он по всем параметрам подходит представлению Чонгука о том, как должен выглядеть старший ребенок. Он красив, учится на «отлично» и уже принимает участие в общественных инициативах — Чонгук не понимает, как именно, но его отец поздравляет Сокджина и говорит, что это важно для каждого молодого человека, который хочет чего-то добиться. А когда отец говорит что-то такое, значит, это действительно важно. Чонгук глядит на Сокджина внимательно, будто стараясь запомнить каждую черту такого правильного человека, и тот улыбается ему приветливо. Чонгук совсем не чувствует себя неловко — теперь все кажется правильным и даже на господина Кима не так странно смотреть, ведь Сокджин — его уменьшенная копия. День и вечер обещают пройти замечательно. И когда они садятся за стол — сервированный, конечно же, не так, как надо, а по-английски — всё по-прежнему остаётся замечательным и уже ничуть не смущает. Больше нет. Чонгук чувствует себя в своей тарелке: теперь они в гостях не у женатой пары, а у семьи. В семье нормально и привычно разговаривать — и разговаривать много. Иногда смеяться, но не слишком громко, не до дискомфорта. Вот так — в самый раз. Стул аккурат напротив пустует, но никто об этом не спрашивает. Может, спрашивали раньше, но это прошло мимо Чонгука и теперь он сам не хочет уточнять. Он чувствует себя победителем, потому что правильно пользуется приборами и вежливо ведет себя за столом, показывая, как хорошо его воспитали. Это уже немало. Всё идёт хорошо, и жаловаться не на что. И пусть взрослые разговоры понятны не всегда — слушать их интересно. И кажется, всё должно быть именно так. Так и должно продолжаться. Но. Возникает «но». Оно всегда появляется, когда всё слишком хорошо и ничего не хочется менять. Это «но» врывается неожиданно — и, возможно, станет самым главным «но» в его жизни. Хорошо, что он об этом пока не знает. На лестнице раздаются шаги, и Чонгук — единственный, кто в этот момент не участвует в разговоре — слышит их первым. Он поворачивает голову робко, стараясь не отвлекать никого за столом. Вместе со звуками появляется их обладатель: мальчик. Он идёт медленно и вальяжно (Чонгук не до конца уверен, что это слово значит, но чувствует — именно так он и идёт). По чертам его лица сразу понятно: он — сын своих родителей. Каким-то образом это угадывается сразу в глазах, в фигуре, в горделивой походке. Они с Сокджином не похожи, но оба напоминают родителей. Он старше Чонгука, но не намного — уже старше, но еще не настолько, чтобы не выпендриваться по этому поводу. И сначала, да — это надо признать — Чонгук правда думает, что познакомиться с ним может быть интересно. В самом начале Чонгук думает: мальчик его возраста — то, что нужно. Возраст ведь определяет хорошего друга. Так он думает. Эти мысли проносятся в голове за те первые секунды, что Чонгук вообще его замечает. Ноги — человек — мальчик — друг? Потенциальный друг? С ним хотя бы можно поговорить? А может, побегать и посмеяться? Предательские секунды первого впечатления. Чонгук смотрит на него, вылетев из реальности, рассматривая все эти возможности и варианты, и тогда случается страшное. Страшное без преувеличений. Их взгляды пересекаются. Чонгук замирает, будто его застали за чем-то постыдным, но молодой господин Ким не замирает, отнюдь: он скользит по Чонгуку скучающим взглядом, как по предмету мебели, и никак не реагирует. Просто дальше спускается, и тогда его замечают все остальные. Как по предмету мебели. От этого Чонгук забывает, как дышать. Это ранит — глубоко и беззащитно. Это невежливо. Это грубо. И очень, очень обидно. Чонгук больше не смотрит на него, попросту не может — он сжимает челюсти и глядит прямо в тарелку. Мальчик держится, как маленький принц местного значения. Никто даже не делает ему замечания за опоздание к столу — хотя это явное неуважение к родителям и гостям. Даже восьмилетний Чонгук такое понимает. Ему не нужно смотреть дважды, чтобы понять: это не тот человек, с которым он, Чон Чонгук, хочет дружить. Одного взгляда достаточно. И когда тот опускается на стул напротив, и когда наконец здоровается со всеми, Чонгук уверен в своем выводе. Потому что, вау, как можно вообще так смотреть на людей? Принц представляется Тэхеном, и у Чонгука пропадает аппетит: он мил и приветлив со всеми родителями, отец Чонгука с улыбкой пожимает ему руку. Чонгуку тоже надо, ведь так здороваются мужчины, но он даже глаза от еды поднять не может. Этот мальчик раздражает. Ох, да. Как же внезапно, но сильно он его раздражает. — Чонгук, поздоровайся с Тэхеном, — тихо говорит мама, и, поднимая глаза, Чонгук сперва видит протянутую ладонь, а потом думает: «может, все не так плохо, раз уж он сам, первый, протянул руку?». Но нет. Все плохо, и именно так: Чонгук снова видит выражение его лица. Оно такое, будто Тэхен хочет поскорее закончить с этим и забыть. И даже больше: ему неприятно. И, нет, Чонгук не делает поспешных выводов. Такие выражения лица говорят сами за себя. Он тяжело сглатывает и быстро тянет руку. Тут вообще не о чем переживать. Уж точно не о том, что подумал о нем высокомерный зазнайка-сосед, с которым Чонгук не хочет, но вынужден поздороваться. И вот, они здороваются. Простой жест. Несколько секунд чужого тепла в ладони. Чонгук отмечает это с удивлением — будто у таких людей кожа должна быть холодной. “Такая же холодная, как сердце”, — думает он. И все, пытка заканчивается. Тэхен больше не смотрит на него, и Чонгук рад, потому что это позволяет ему отвечать тем же. Он постепенно успокаивается и перестает воспринимать произошедшее как нечто странное. Может, он действительно не имел в виду ничего плохого? Просто человек такой. Человек, который приветлив, мил и обходителен со всеми, но только не с Чонгуком. Нет, он не участвует во взрослом разговоре, до которого уже допускается Сокджин, но на остальных хотя бы смотрит. Бросает взгляды. На всех, только не на Чонгука. То, как он смотрит, обижает. То, как он не смотрит, обижает еще сильнее. Чонгуку бы определиться. И ещё — вспомнить, что он, вроде бы, решил на Тэхёна больше не смотреть. Они неловко сидят друг напротив друга, слушая родителей. И, конечно же, их тарелки оказываются пустыми гораздо раньше, чем тарелки взрослых — так всегда бывает, когда только слушаешь и не говоришь ни слова. И все было бы неплохо, но это не может остаться незамеченным. И хотя Чонгук уже порядком устал сидеть на попе ровно и слушать взрослые занудства, он вовсе не рад, когда госпожа — миссис Ким — внезапно обращается к ним обоим с сомнительным, но вполне понятным предложением: — Мальчики, почему бы вам не прогуляться в саду? — и потом лично к Чонгуку, так, будто это действительно должно сыграть решающую роль в принятии решения: — Тэхен покажет тебе все самые красивые цветы, вот увидишь. Там есть на что посмотреть. Ох, нет, почему, почему он?.. Чонгук глядит на нее, стараясь не выглядеть совсем уж безнадежно, но она не понимает этого взгляда. И ничего она явно не понимает, если вообще предложила им такое. Да уж. Разве взрослые вообще могут это понять?.. — Я не очень хочу, — будто признаваясь, говорит Тэхен, и Чонгук знает, что он спасает ситуацию для них обоих. И за это Чонгук благодарен. Если уж они в чём-то и сходятся, так это в нежелании видеть друг друга чаще. Это понятно уже сейчас. — Но я ведь не спрашивала, хочешь ли ты, верно? — улыбается женщина, и Тэхен остроумно парирует: — Но ты спрашивала, почему. Миссис Ким смотрит на сына так, что тот мигом меняется в лице, будто сказал что-то не то и теперь жалеет. — Да? — она поднимает брови, все еще улыбаясь. И Тэхен чуть ли не цепенеет под этим взглядом. «Вот это женщина», думает Чонгук с восхищением. — Я спрашивала? Бдум-тссс. Тэхен опускает глаза. А потом минуты три или пять, и вот, они уже гуляют в саду. Забавно. И если за обедом казалось, что хуже быть не может, теперь Чонгук понимает: может, вполне. Хуже в разы. Тэхён одним только своим присутствием превращает прогулку в настоящий кошмар. Они все дальше отходят от дома. Чонгук плетется за ним по одной из дорожек и думает о девочке, которую видел раньше. Интересно, почему она не спустилась к обеду? Посчитала, в отличие от наглого Тэхена, что опоздать — верх неприличия? Что лучше вообще не появиться, чем опоздать? Сам Чонгук придерживается такого мнения, и то, что с ней они мыслят одинаково, ему льстит. Похоже, у них гораздо больше общего, чем он думал. Даже несмотря на все эти странные порядки в этой еще более странной семье. Чонгук смотрит Тэхену прямо в спину, лихорадочно пытаясь придумать, что сказать. Потому что сказать что-то нужно, не могут же они вот так все время молчать? Хотя… Тэхена это, похоже, вполне устраивает. Чонгук мечтает, чтобы и его тоже устраивало. Но нет. Он не знает достаточно, чтобы сразу завязать интересный разговор. Не умеет. Знает только, что Тэхену десять. Что он впервые в жизни приехал в Чосон три недели назад. Что он прекрасно говорит по-корейски — но ещё лучше по-английски: когда представлял сына, господин Ким упомянул, что Тэхен всю жизнь учился в английской школе. Чонгук знает, что у него русые волосы, как у матери, но не знает генетики, чтобы понимать, насколько это редкость. И ещё он знает — у Тэхена отвратительный характер. Худший из всех, что Чонгук когда-либо встречал. А учитывая, что встречал он не так уж и много людей, Тэхен — абсолютный лидер этой шкалы. Без конкурентов. Он не торопится рассказывать Чонгуку ни о каких растениях — сам тащится вперед, как на буксире, не проявляя интереса к тому, что вокруг. Погружённый в свои мысли, Тэхён держит руки в карманах европейских брюк, в которые заправлена ещё и рубашка — всё аккуратно, как у взрослых. Чонгук в своем ханбоке чувствует себя попросту неуместно. Впервые в жизни он чувствует себя маленьким и незначительным, недостаточным. И это почему-то больно, будто Тэхен его лично обидел. Хотя тот ничего и не сделал. Но Чонгук все так же идет за ним, пытаясь придумать, что сказать, потому что сказать необходимо. Люди так делают. И, может быть, Тэхён на самом деле не такой уж плохой, каким Чонгук его себе представляет. — Кстати, хен, ты очень хорошо говоришь по-корейски, — он равняется с Тэхеном, ускорив шаг, и теперь понимает, что намного ниже своего нового знакомого. Тэхен старше всего на два года, но уже кажется таким взрослым, ух. От этого Чонгук еще больше радуется, что собрал свою волю в кулак и заговорил с ним. Тэхен не отвечает, и Чонгук добавляет: — Ну, ты ведь не жил тут раньше. Это так интересно, что ты выучил его! Тэхен бегло косится в его сторону и тут же отводит взгляд, когда замечает, что Чонгук смотрит. Он все так же не отвечает, но и присутствие не игнорирует — что это, если не знак? Чонгук вспоминает школьные уроки — то, что для получения ответа нужно сначала задать вопрос, и тогда пытается еще раз: — Ты с учителем учил, хен? — спрашивает он, стараясь не смотреть, чтобы не выдать, как сильно ждёт ответа. Ответа, который не наступает. Вернее — наступает, но не сразу. Тэхен молчит несколько секунд, что кажутся вечностью, и когда Чонгук готов уже смириться с этим и от стыда больше ни слова в жизни не произнести, вдруг отвечает: — Нет. Отрывисто, но не грубо. И не так, будто к чему-то обязывая. Камень с сердца падает, и Чонгук вздыхает облегченно. Вздыхает, но не отступает. Почему-то даже это — лучше, чем идти и молчать. И учитывая, как далеко они уже успели отойти от дома, прогулка будет долгой. — А как тогда? В школе? — не унимается он, расспрашивая с неподдельным, но несколько преувеличенным интересом. Тэхен снова молчит, долго молчит, но на этот раз Чонгук понимает, что нужно просто подождать. Он не смотрит на Тэхена, смотрит вокруг и под ноги — куда угодно, только не на него. И, бинго, это срабатывает: — Меня учила мама. И родители всегда говорили дома, — медленно говорит Тэхен, тоже смотря вниз. — Ох… — выдыхает Чонгук удивленно. Такого он никак не мог предположить, ведь языкам должны учить те, кто говорит на них с детства. Так Чонгуку всегда казалось. — У тебя очень хорошая мама. — Интересная, — то ли соглашается, то ли добавляет Тэхен, и они снова идут молча. Эта тишина раздражает, но Чонгук, кажется, находит лазейку. Это неприлично — так расспрашивать, но что поделать, если разговор никак не идет? — А что насчет твоего брата, Сокджин-хена? — спрашивает Чонгук, поворачивая голову в сторону Тэхена. Не столько из интереса, сколько из ожидания — теперь Тэхен не станет молчать. — Он занимался с учителем, — снова отрезает Тэхен, не глядя на него в ответ. Вау. Чонгук опускает глаза. Он ждет, что Тэхен спросит что-то в ответ, потому что Чонгук спрашивал уже много и это как раз тот момент, когда в разговоре начинают участвовать двое. Точнее, это должен быть такой момент. Он им не становится. Вместо этого он остается моментом невыносимой неловкости и едкого стыда, который начинает подниматься в горле — стыда за то, что он так настырно пытался завязать общение и спрашивал сразу о личном. За то, что он такой навязчивый и неловкий. Да, именно за это. Он ведет себя не так, как полагается старшему сыну семьи Чон — семьи одного из самых важных военных янбанов столицы. Чонгук даже думать не хочет, что было бы, если б его видели родители. Так что он чувствует то, что и должен всякий добропорядочный господин чувствовать в такой ужасной ситуации — безграничный стыд за само свое существование. И зачем-то — ох, зачем, правда, не следовало, наверное, или — он пробует еще раз, как будто сейчас все точно изменится к лучшему, должно измениться, ведь Чонгук так хочет: — Зато тебе не нужно учить английский язык, — говорит он со знающей ухмылкой и сам себе кивает: — Мне вот нужно, он ведь все время вокруг теперь, если выехать в город, например, мой папа вот говорит, что… — он осекается, потому что Тэхен резко останавливает его, вцепившись в плечо ближе к локтю. Чонгук замирает в страхе и весь словно сжимается от того, как Тэхен смотрит на него, стоя прямо напротив: он раздражен и, похоже, злится. Ох, не «похоже». Злится, очень сильно. Маленькому Чонгуку кажется, что он его сейчас поколотит, и от этого дыхание перехватывает. — Эй, ты, — Тэхен сжимает плечо так, что становится больно, и склоняется к нему ближе. — Как там тебя? — Чонгук, — сипит Чонгук на выдохе и поджимает губы. — Так вот, Чон-гук, — повторяет Тэхен по слогам, без уважительных суффиксов, внимательно смотря на него, и Чонгук коротко кивает. — Что тебе от меня надо? — Что?.. — испуганно выдыхает Чонгук в замешательстве. — Это я у тебя спрашиваю, что, — цедит Тэхен, не сводя рассерженных глаз. — Почему… — лепечет Чонгук. — Мне от тебя ничего не надо! — ему больно. Он вдруг это понимает, будто с запозданием: больно так, что хочется плакать. — Тогда зачем ты все это у меня выпрашиваешь? — Тэхен повышает голос, и Чонгук чувствует, как в уголках глаз собирается влага. Хватка Тэхена почти фатально крепка. — Отпусти меня, хен, — говорит он, сжимая чужую ладонь на плече. — Отвечай, — Тэхен не ослабляет. И тогда Чонгуку становится страшно. — Я просто… — начинает он, держа чужую руку и глядя в глаза. И чего Тэхен на него так взъелся? Чонгук не сделал ничего плохого. Он просто хотел быть приветливым. — Просто стараюсь с тобой подружиться. Тэхен смотрит на него, пытаясь понять, что Чонгук имел в виду, а потом меняется в лице и отпускает его. Чонгук мнет и потирает плечо, не глядя на него. — Зря стараешься, — заявляет Тэхен презрительно и скрещивает руки на груди. — Даже если бы я хотел с кем-то дружить, — продолжает он так, будто само это предположение достойно насмешки. — Я точно уж не стал бы тратить время на кого-то вроде тебя. «Кого-то вроде тебя». От этого Чонгук вспыхивает румянцем и поднимает на него глаза, чтобы понять, насколько тот серьезен. А он явно серьезен. Даже слишком. Чонгук нервно сглатывает, мечтая так же легко проглотить и обиду. Но с обидой сложнее. Она не глотается. И больше всего на свете теперь хочется забрать эти чертовы слова о дружбе. Почему он вообще так сказал? Он же и не думал дружить с Тэхеном, он просто… Что «просто»? — Так что хватит приставать ко мне, хорошо? — говорит Тэхен, будто до него без этого не дойдет. Будто Чонгук вообще ничего не понимает. А ведь Чонгук понимает! И побольше этого выпендрежника. Оставив за собой последнее слово, Тэхен разворачивается и продолжает свой путь по дорожке. Чонгук смотрит перед собой, прямо на куст с какими-то цветами, но ничего не видит: от слез все расплывается разноцветными пятнами. Он не хочет плакать, правда, но плечо болит так сильно, что не плакать не получается. Да и ведь нагрубил ему Тэхен на ровном месте! Чонгук снова прокручивает в голове весь этот день, пытается найти, где он мог ошибиться. Что сделал не так. Но — ничего. Вообще ничего. Он вел себя, как надо, не ругался и не говорил плохих вещей. Да, может, он и спрашивал что-то, но ведь это не со зла и вообще… Он не хочет плакать. И не потому, что плачут только слабаки — это неправда, Чонгук это прекрасно знает. Если бы это было так, он бы вообще никогда не плакал. А он плакал, много раз. Он не хочет плакать, потому что меньше всего на свете хочет плакать из-за кого-то вроде Ким Тэхена. Никогда, никогда он больше не будет плакать из-за Ким Тэхена. Решено. Потому что Ким Тэхен не значит для него столько, чтобы из-за него плакать. Можно плакать из-за папы, иногда можно из-за мамы. Но из-за Ким Тэхена нельзя никогда. Сказать проще, чем сделать. Потому что тем же вечером, надежно спрятавшись под одеялом, он сдавленно вздрагивает, судорожно пытаясь сдержать всхлипывания — горло содрогается и чуть ниже, в груди, ощущение, что он сейчас задохнется. Но Чонгук крепко сжимает зубы и стоически сдерживается от того, чтобы не взвыть в голос. Он отлично держался в гостях, дотерпел до дома, пожелал родителям спокойной ночи, приготовился ко сну, залез в кровать и тут уже не смог больше ждать — прилег на бок, носом к стенке, и предался сладкому самоистязанию. Что же еще делать, действительно. И зачем искусственно себя ограничивать, если можешь от неприятных воспоминаний перейти к нытью, плавно перетекающему в настоящие слезы? Тогда, днем, в поместье Ким, тащиться потом за Тэхеном было жутко неприятно, просто отвратительно — тот шел и разглядывал растения, как ни в чем не бывало, не обращая на Чонгука внимания. Отчасти это было даже хорошо, потому что Тэхен вряд ли заметил его тихое хлюпанье носом, так как они уже не шли плечом к плечу. Но внезапный интерес Тэхена к местной флоре раздражал. Ведь до этого ему плевать было и на прекрасные цветы, и на аккуратно подстриженную траву. И Чонгук плелся следом, мечтая только уехать поскорее домой и в жизни его никогда больше не видеть. И вот, он дома. И свежая обида раскрывается внутри так, как раскрывается пышный бутон — с небольшой задержкой. Нужно было ему врезать. Чонгук не любит драки, да и драться не умеет, но Тэхену так и хочется врезать. Он на это напрашивается. Подбить один из этих прекрасных глаз, повыдергивать роскошные волосы, просто чтобы не слепил больше своим дурацким сиянием. Ну, а если не врезать, то хотя бы сказать, что он грубиян и выскочка, хоть как-то ответить, постоять за себя наконец, что ли… А если не ответить и не постоять, то хотя бы не плакать из-за него, хотя бы не плакать… О, нет, нет, только не это… Вот. Опять началось. От слез мокрое все лицо, и Чонгук уже не понимает, отчего же так сильно плачет. Плечо давно прошло, и хотя на нем остались потемневшие красные пятна, совсем уже не болит. Какой он слабак, что не ответил, никак почти и не отреагировал, какой же слабак… Он забывает, что надо сдерживаться, чтобы родители не узнали — он уже не маленький и отцу это может не понравиться. Теперь он громко всхлипывает и плачет, как плачет любой восьмилетний ребенок — с чувством, с толком, с расстановкой. И, конечно, это не остается без внимания. Но он понимает это слишком поздно — только когда чувствует, как кто-то садится на кровать. Наверное, няня, но он слишком занят страданиями, чтобы посмотреть. И только когда ладонь опускается на плечо, он понимает, что это мама. — Что случилось, Чонгук-а? — ласково и тихо спрашивает она, и Чонгук замирает от неожиданности: мама редко проводит с ним время, так что чаще он бывает с няней и слугами. И то, что сейчас она одна пришла к нему, настолько непривычно, что даже кажется странным. Но он так счастлив, что она пришла, что это совсем неважно. Он поворачивается на другой бок и сквозь опущенные веки чувствует свет от светильника, что она принесла с собой. Дышать становится легче, но слезы все еще текут. Чонгук осторожно открывает привыкшие к темноте глаза и пытается разглядеть маму. — Кто-то тебя обидел? — Никто, все в порядке, — гундосит он и только тогда понимает, как болит голова и как все не в порядке. Нос забит до того, что голос совсем не похож на нормальный. — Не переживай, ты можешь мне сказать, — она тепло улыбается и убирает прядь его волос за ухо. Так мягко и нежно, что хочется успокоиться. Но вместо этого Чонгук снова начинает плакать. Как будто от того, какая хорошая и добрая у него мама. Он закрывает глаза ладошками и долго трет их, пока слезы не унимаются, хоть чуть-чуть. — Я… Я не хочу, — выдыхает он, судорожно. Голова и глаза болят, голос как не его вовсе. И все из-за какого-то Ким Тэхена. А еще из-за того, что никто и никогда в жизни не был с ним так груб. — Я сильный. — Конечно, ты сильный, — мама соглашается. — И сильный потому, что позволяешь помогать себе. Тем, кто тебя любит. Чонгук всхлипывает и смотрит на нее, сжимая край одеяла. Вряд ли мама станет его обманывать. Ведь его мама такая умная и красивая. И еще она очень его любит, в этом Чонгук уверен, пусть и видятся они не слишком часто — не так часто, как в детстве. — Меня обидел Тэхен, — честно признается Чонгук, опуская глаза. — Он был со мной очень груб. — Почему? Ты сказал ему что-то плохое? — интересуется мама спокойно, и Чонгук удивлен ее спокойствию: все-таки Тэхен — сын посла. Это, вроде, важно? Или нет? — Нет, в том-то и дело, — он снова говорит это куда-то вниз, скорее своему одеялу, чем маме: — Он сказал это просто так и я… — И тебя это расстроило, — подсказывает мама, и Чонгук поднимает на нее глаза. Она слегка улыбается, и Чонгук согласно кивает. Да, его это расстроило. Довольно-таки. — Но, знаешь, это ведь он повел себя плохо. И значит, это он должен расстраиваться. Чонгук слабо видит в этом связь, ведь это его тут обидели. С чего расстраиваться Тэхену? Он терпеливо ждет объяснения, и мама добавляет: — Тебе очень грустно, но именно это учит, что обижать других — плохо, понимаешь? — не-а. Чонгук кивает. — И, я уверена, хен тоже чувствует себя плохо из-за того, что обидел тебя. В следующий раз все будет лучше, вот увидишь. Он смотрит ей в глаза и надеется, что следующего раза попросту не будет. И вместе с этим кивает послушно. Главное — всегда делать правильные вещи. И если другие люди делают что-то плохое, это их проблема. Вроде так, да? Удивительно, но это помогает успокоиться — робкий свет свечи, ласковая рука, перебирающая волосы, тихий голос. Ему гораздо лучше. Мама смотрит на него с улыбкой, и он не отводит глаз — такие моменты случаются редко. Настолько редко, что Чонгук иногда завидует детям слуг: с ними родители, кажется, проводят куда больше времени. Но сейчас он чувствует, что она с ним, ради него, для него в каком-то волшебном смысле, и от этого становится теплее. Чонгук тянет к маме руки, и она обнимает его. — Все будет хорошо, вот увидишь, — говорит она в заключение и прежде, чем подняться и уйти, целует в лоб. Чонгук глядит с недоверием. Ее ведь там не было, когда Тэхен говорил все эти вещи. И это «тратить время на кого-то вроде тебя» она не слышала. И говорить, что Тэхен сказал именно так, кажется чем-то постыдным, будто тратить время на кого-то вроде Чонгука — действительно бесполезная затея. Мама уходит, и вместе с ней уходит металлический светильник, и свет, и становится темно. Чонгук изо всех сил втягивает в себя сопли, глядя в потолок, который в темноте не видно. Скорее нужно заснуть, ведь все всегда становится лучше, если как следует выспаться. Так что он засыпает, и засыпает быстро, ведь это всегда легче, когда проревешься как следует.