avalanches

Как и всякая свобода, их свобода относительна — она зависит от родительских настроений. Абсолютная свобода утопична и потому не может существовать. Но ни Чонгук, ни Тэхен этого не знают, а потому продолжают сопротивляться. И то, что они бегают от своих надзирателей — скорее правило, чем исключение. Они не согласны и потому придумывают новые схемы, новые пути отступления. И это не остается без внимания. — Вечно убегать от охраны — глупо, Чонгук-а, — однажды вечером мама подзывает его к себе для очередного такого разговора. Мама, не отец — тот далек от таких задушевных разговоров и умеет только отчитывать, в лучшем случае. — Глупо — вечно приставлять к нам кого-то, — парирует Чонгук, понимая, что спор о необходимости охраны для молодых аристократов в нынешнее время — как спор о курице и яйце. — Твоему отцу это не нравится, — продолжает она, и Чонгук тяжело сглатывает. Одно дело — кичиться своей смелостью перед Тэхеном, и совсем другое — быть смелым на самом деле. — Это выставляет его в плохом свете перед подчиненными. — Что это за подчиненные такие, если они даже за парочкой подростков угнаться не могут? — хмыкает Чонгук. Он опускается в кресло напротив нее, понимая, что разговор затянется. Мама улыбается: — Можешь обсудить это с отцом, когда его терпение лопнет и он уже будет говорить с тобой вместо меня. — Так у него хоть найдется время со мной поговорить, — фыркает Чонгук, закидывая ногу на ногу. — А, так это тебе внимания его не хватает, вот ты и убегаешь? — она медленно кивает. — Понятно все… — Нет, нет, не в том смысле, — смеется Чонгук. — Я не хочу, чтобы у него находилось время со мной разговаривать. Мама на это только поджимает губы: она и сама не в восторге от того, что муж так строг и вечно занят государственными делами. Но ни она, ни Чонгук никак не могут повлиять на это. Так живет большинство дворянских семей. Исключение, разве что, семья Тэхена. Но семья Тэхена — вообще во всех смыслах исключение, так что Чонгук за эти годы уже перестал завидовать. — Я понимаю, что тебе очень весело с Тэ-хеном, — говорит она наконец. — Но у вас очень разные судьбы. И на Тэ-хене нет той ответственности, что лежит на тебе, как на первом и единственном сыне, — теперь она серьезна, и это так непривычно, что Чонгук не берется даже возражать. Да и к чему возражения, если мама права? — Какой ответственности? — только уточняет он. — Ты — лицо семьи. И то, как ты ведешь себя, дает представление о семье. Что, думаешь, видят люди, когда ты несешься сломя голову по улице? Они не видят Чонгука, мой милый. Они видят наследника семьи Чон, будущего главу. Чонгук смотрит на нее, пытаясь понять, откуда вообще взялась эта невероятная важность того, что подумают другие, что будут другие говорить — национальная важность, будто то, что видят другие, важнее того, что есть на самом деле. — И что я должен делать, чтобы у них было хорошее представление? — недоуменно интересуется он. — Не бегать? Не ходить? Может, лучше вообще из дома не выходить, чтобы никто ничего плохого не подумал? — Нет, это уже слишком, — с улыбкой говорит мама. — Перестать противиться отцу на людях. Может, начинать уже что-то делать для будущей карьеры. И, конечно, не помешало бы найти невесту. — Что? — Чонгук хмурится, будто мама сказала только что совершеннейшую глупость. — Жениться, — просто объясняет она. — Но мне еще рано жениться, разве нет? И что насчет армии? — Отец не хочет для тебя военной карьеры, — отвечает мама. — Сейчас это опасно, да и статус военного янбана все менее уважаем. А возраст — не так важно. Главное — найти невесту, пожениться можно и позже, через три или четыре года. — Я не хочу пока жениться! — возмущается Чонгук. — Это все — пережитки прошлого. Сейчас люди путешествуют по свету, учатся, работают, и только потом женятся… — В Европе, — добавляет мама. — В Европе, Америке — где угодно! Во всех странах, что несут просветление за свои пределы… — Это называется колонизацией, мой мальчик, — снова поправляет она, и Чонгук тяжело вздыхает: — Это называется развитием, — он только сейчас понимает, что в открытую спорит с собственной матерью, и ему вдруг становится не по себе. Неужели он и правда уже так вырос, что за это не отхватит? Неужели, действительно, пора делать карьеру, заводить свою семью, строить свой дом? — Эти новые порядки работают в других странах, — говорит мама, тихонько качая головой. — Здесь же игры в европейца не принесут ничего хорошего. Ни тебе, ни кому-либо еще. Ким — исключение, они прижились. Но ты не приживешься, ведь ты вырос в этой культуре, и эти люди — твой дом. И, поверь, ты не хочешь, чтобы они от тебя отворачивались. Чонгук только смотрит на нее, обрабатывая полученную информацию — он, и правда, никогда не думал обо всем этом. О том, как это выглядит со стороны и о том, как это влияет на социальный имидж родителей. Груз ответственности еще не сваливается на него в полной мере, но уже сейчас он чувствует себя до боли неправильным — как будто своим желанием быть таким, какой есть, он нарушает негласные правила семьи, народа, мира. Он коротко кивает, показывая ей, что понял. — Пора уже становиться взрослым, Чонгук-а, — с этими словами мама поднимается, и Чонгук тоже встает. И прежде, чем они кивают друг другу на прощание, мама добавляет: — Времена меняются, и самое главное — меняться вместе с ними. С этим она оставляет его одного в утреннем свете гостиной. Чонгук глядит вслед, когда она идет по длинному коридору и оказывается во дворе, направляясь в свой сад. И когда она скрывается из виду, он все еще смотрит. Вечно с ней так: что-нибудь скажет, а Чонгук потом стоит и пытается все это переварить. Иногда он очень сожалеет о том, что так сильно любит ее — из-за этого к ее словам невозможно оставаться равнодушным. Он валится обратно в кресло, опуская глаза на складки своего серого английского костюма, и снова думает о маме, которая никогда в жизни не надевала ничего, кроме традиционной одежды. В праздники или в повседневной жизни, она всегда оставалась верна своей родной культуре, и это кажется не чем иным, как шпилькой в адрес Чонгука. Понятное дело, это совсем не так, но так чувствуется, и Чонгук снова думает о себе не слишком хорошо, и снова обвиняет себя. И повторяя про себя этот разговор, он думает, что виноват не только в том, что забывает родную культуру. Он виноват еще и в том, что попросту не сможет жениться на какой-нибудь дворянской девочке по собственному желанию. Это будет чистым обманом и сделает ее очень несчастной, ведь сердце Чонгука давно уже - год или все девять лет? - занято другим человеком, жениться на котором ему никто никогда не позволит. — Ты чего тут такой, как в воду опущенный? — Ким Тэхен с лучезарной улыбкой плюхается напротив, будто дом Чон — его собственный. Чонгук поднимает на него глаза и слабо улыбается — Тэхен, как всегда, свеж и полон сил, так и приковывает к себе взгляд. И Чонгук убеждается в выводе о женитьбе. Нет, ни с кем другим это точно не получится. Очевидно же. — Да так, — он вздыхает и натянуто улыбается. — Мама читала нотации. — По поводу? — Тэхен слегка хмурится. — Сколько можно, зачем вы убегаете, что подумают люди, бла-бла-бла… — Чонгук устало опускает веки. — Пфф, — хмыкает Тэхен. — Не опять, а снова. Чонгук кивает. Не опять, а снова. Вот только раньше она так не углублялась в детали. — И что? — украдкой интересуется Тэхен, глядя на него. — На сей раз послушаешься? — Хмм, — фыркает Чонгук. — Не хватало еще, чтобы я кого-то слушался. — Правильный ответ! Свобода — наша величайшая ценность! Чонгук улыбается, смотря на него, и думает, что Тэхен слишком близко к сердцу принимает идеи из своих любимых романов. Тот продолжает говорить что-то об освободительных революциях последних веков, но Чонгук не перестает думать о словах мамы и о том, что, в общем-то, ничего не приносит семье — ни успехов на дипломатическом поприще, ни заслуг в предпринимательстве, ни военных побед. Все, что они с Тэхеном делают целыми днями — плюют в потолок и раздражают «взрослых», притом, что им самим не помешало бы уже повзрослеть. Мама говорила только о нем, как о своем сыне, но и Тэхен ведь недалеко ушел… Через некоторое время им приносят чай, и разговор постепенно перетекает в то обыкновенное русло, из-за которого раньше они не переставали ссориться. Теперь же каждый знает, что другого не переубедит, и оба тактично помнят о плюрализме мнений. — Все идет к тому, что в конце концов они начнут делить Корею на сферы влияния, — говорит Тэхен, делая глоток. — И окажется, что мы оба неправы. — Или правы, но каждый наполовину, — хмыкает Чонгук. — Но, если честно, я не согласен. Япония не допустит, что Россия и Китай нас вот так поделят. Ей важна наша независимость. — Япония не допустит? Хах, — Тэхен отпускает смешок. — Ты все еще думаешь, что они лучше китайцев? Что пекутся о нас? — Да, они лучше китайцев, — Чонгук медленно кивает. — Я все еще думаю, что для Китая, как и для России, наша национальная идея не имеет никакого значения. Но с Японией по-другому. Они лучше нас понимают. Они знают, что Корея должна быть независимой. — С каких пор у нас взялась национальная идея? — Тэхен притворно удивляется. — Ой, да перестань, — Чонгук откидывается на спинку кресла. — Она всегда была. Хотя бы в том, как успешно мы всегда маневрировали на дипломатическом поприще… — Мне нравится это «мы»… — … невзирая на все войны и передряги между Китаем и Японией… — Чонгук сбивается от комментария. — Невзирая на все это, мы сохраняли целостность, как государство. И, по-твоему, это вот так поменяется именно сейчас? История всегда повторяется. И, — он останавливает Тэхена жестом, чтобы тот дал договорить: — И я не говорю, что проблем вообще никаких не было, это не так. Но мы до сих пор существуем как независимое государство, и это — большое достижение. — История циклична, это факт, — соглашается Тэхен. — Но это не значит, что она повторяется всегда. Думая так, люди хотят защитить себя от будущего. Не хотят признавать, что оно им не принадлежит. — Мы сейчас живем лучше, чем люди когда-либо жили до нас, — говорит Чонгук. — Времена изменились, и теперь правителям хватает ума не развязывать войн по пустякам. Мы пишем новую историю. — Святая наивность, — хмыкает Тэхен, отставляя чашку на низкий столик. — Если я буду думать, что все будет хорошо, ничего плохого не произойдет. — Это всяко лучше, чем все время предчувствовать худшее… — Так ты, по крайней мере, можешь к нему подготовиться. Между ними повисает пауза, а Чонгук зависает в уверенности, что ничего Тэхен не понимает и вечно все пытается выставить в худшем свете, чем есть на самом деле. Япония на их стороне, это понятно — она не позволит, чтобы какая-нибудь из континентальных держав подобралась ближе. — Ты правда думаешь, что войн больше не будет? — Тэхен смотрит на него. Чонгук медлит, раздумывая, и потом говорит: — Не знаю, не знаю… Мне хочется так думать. Торговля и дипломатия развиваются с каждым днем, люди становятся умнее… Зачем воевать, если обо всем можно договориться? — Ты, действительно, слишком наивный, — Тэхен хмыкает. — Ты говоришь так, будто у самого две жизни за плечами. Ты тоже не можешь знать, что будет завтра. — Единственное, что я знаю — то, что завтра может быть что угодно. А еще я знаю, что завтра может не быть вовсе. — Ты сам пошел бы на войну? — интересуется вдруг Чонгук, прерывая эту демагогию. — Нет, — тут же отвечает Тэхен. — Даже за свою родину? — недоумевает Чонгук. — Ни одна страна не стоит того, чтобы из-за нее лишиться жизни. — Зачем тогда вообще об этом разговаривать? — То есть, то, что я не хочу умирать на войне, не дает мне право о ней разговаривать? — брови Тэхена поднимаются в изумлении. — Именно, — отрезает Чонгук. То, что Тэхен говорит — пустая болтовня и трусость. Разве можно вообще что-то подобное говорить? Хорошо, что они здесь вдвоем, иначе было бы очень стыдно за него. — А сам-то? Пошел бы на войну? — интересуется Тэхен с сарказмом. — А, храбрец? — Это не вопрос выбора, — Чонгук пожимает плечами, опуская глаза. Он снова напоминает себе, что ситуации у них разные, и страна эта не имеет для Тэхена такого большого значения. — Это вопрос долга. — У нас и армии-то своей нет толком, — хмыкает Тэхен. — Пошел бы по распределению к японцам? — Если это нужно, чтобы защитить страну, то да. — Конфликт с Россией — последнее, что не позволяет им нас оккупировать! Ты вообще не понимаешь этого? — Тэхен почти что повышает голос, но Чонгук отвечает спокойно: — Нет, я так не думаю, — и повторяет: — Им выгодна наша независимость. Мы для них — как буфер, защищающий от континентального влияния. Мы — гарантия существования Японии как государства. Мы нужны им. Плюс, Япония в хороших отношениях с Англией, а те этого не допустят. — Англия — империя незаходящего солнца, самое большое и самое могущественное колониальное государство в истории, — фыркает Тэхен пренебрежительно. — Это сотрудничество с такой страной нам гарантирует безопасность? Ну, вот, они снова ссорятся, как в старые-добрые, когда небо было голубым и деревья высокими. Тэхен никогда не признает, что неправ, и Чонгук не лучше. Единственное, что его отличает — это нежелание обижать Тэхена. Кажется, если бы им пришлось выйти на дуэль, Чонгук бы выстрелил сам в себя, только бы в Тэхена случайно не отрикошетило. На мгновение снова становится не по себе от того, как он на самом деле о Тэхене печется — как выбирает слова и тон, чтобы того не обидеть ненароком. Тэхен этого не делает, но он и не должен — это Чонгук тут отчаянно влюблен. Вряд ли Тэхена что-то подобное беспокоит… Одновременно с этим он понимает, что соврал, говоря, что пошел бы на войну ради страны. Это неправда. Правда в том, что он очень боится всего этого и одна мысль о возможном будущем заставляет кровь стынуть в жилах. Это нормально — уходить на войну. Неприятно и боязно становится, когда понимаешь, что так же нормально с войны потом не возвращаться. Это происходит чаще, чем кажется. Война — это страшно и непонятно, и сколько бы ее ни восхваляли, Чонгук понимает, что вернуться — скорее исключение, чем правило. Он не хочет на войну. Он соврал, потому что хочет, чтобы Тэхен думал о нем хорошо. Чтобы они все думали о нем хорошо. Тэхен, родители, все вокруг — чтобы не знали, какое на самом деле у него мягкое брюшко. Слова Тэхена — не трусость, а показатель ума. Слова Чонгука — бравада и бутафория. Чонгук не отвечает, но это и неважно — последний вопрос Тэхена, в любом случае, звучит как риторический. Они молчат — Чонгук отчаянно роется в голове, пытаясь найти новую тему, какие-то новые, до сих пор не сказанные слова, но ничего не находится, ничего не попадается, будто ничего вообще там и нет в голове этой. Эх. — Может, возьмем лошадей? — предлагает неожиданно Тэхен, и Чонгук вдруг понимает, насколько напряжен был все это время. Он благодарен Тэхену за этот шаг в его сторону. Даже обыкновенная смена темы в таком диалоге — уже большая жертва. Он поднимает на него глаза и, недолго думая, отвечает: — Да, конечно! Конечно, когда угодно. Чонгук согласен. Так они и поступают. Берут лошадей, книжки, что-то из овощей и фруктов — еще осталось немного незаготовленных, совсем как летом. Они закрывают глаза на приближающиеся холода и просто кутаются потеплее. На дворе осень 1903-го года. Осень, так что купаться уже поздно, но они все равно отлично проводят время вместе, говоря то на корейском, то на английском, то мешая оба языка до того, что уже непонятно, где кончается один и начинается другой. Весь день, вплоть до вечера, до возвращения по домам, Чонгук хочет рассказать о том, что еще говорила мама. Чонгук хочет рассказать о браке. О том, что родители все решили за него. О том, что его собственная жизнь ему не подвластна. Но даже думать об этом настолько тяжело, что Чонгук не рассказывает. Не решается, будто за этим последует наказание. Будто Тэхен… Что Тэхен? Не поймет? Осудит? Нет, разумеется, не осудит он, но знать его реакцию не хочется. Чонгук не может решиться — Чонгук не решается. Он, правда, хочет поделиться с другом таким важным решением, но не может, будто физически. Даже этого не может, с ума сойти. Что он вообще может, а? Они расходятся, и, в конюшне передавая своего скакуна конюху, Чонгук продолжает думать об этом. Об этом — о своем грядущем браке. О той девушке, что должна стать его избранницей. Он пытается представить ее, но что в конюшне, что наверху, в своей комнате, Чонгук терпит сокрушительное поражение. Раз за разом юная красавица-кореянка оказывается совсем не той, кем должна бы. А именно: младшим сыном одного из самых влиятельных корейских дипломатов. Ей пришлось бы осветлить волосы, на меньшее он не согласен. Чонгук тихо ругается, опускаясь на постель. Понятно, почему он не рассказал Тэхену. Тот, разумеется, стал бы расспрашивать и выпытывать об этой потенциальной счастливице, и Чонгук был бы неспособен ответить. И это ненормально, ведь в его возрасте полагается уже иметь представление о будущей жене. Он не знает, чего боится больше: того, что у него этого представления нет, или того, что у Тэхена оно наверняка имеется. Само собой, Тэхен не обязан любить его. Но как это было бы приятно!.. В таких упадочных настроениях Чонгук перебивается целый вечер, добрую половину ночи, а затем и следующий день. Они с Тэхеном не видятся, но это не помогает — Чонгук не перестает думать о нем. Вот так один-единственный разговор с мамой запускает этот пыточный аппарат. Он думает о Тэхене. Он думает о том, что не хочет и никогда не захочет никого другого. Он не владеет будущим и не может знать наверняка, но сейчас это так, и кажется, что это никогда не изменится. Чонгук не хотел бы, чтобы менялось. Ведь Тэхен постепенно становится идеалом, истиной в конечной инстанции. Это и раньше было невыносимо, но теперь, после слов мамы, Чонгук совершенно теряется, будто ее устами сам мир навязывает ему невыполнимые требования. И чем больше он понимает, что родители ожидают этого брака, этого становления самостоятельной единицей, тем сильнее Чонгук теряется в своих чувствах — тем сильнее они становятся. Они захватывают его, и несколько дней он ходит в тумане, погруженный в пучину внутреннего конфликта. С Тэхеном он старается видеться реже, чтобы хоть как-то успокоиться. Но успокоиться не удается. Будто в протест всем нормам, он окончательно убеждается в природе своей привязанности. Это совершенно недопустимо. Недопустимо даже любить так, не то что требовать от кого-то взаимности — ох, об этом он и не мечтает. Чонгук не хочет, чтобы Тэхен отвечал ею: это только все усложнит. Ведь пока эти грязные, порочные чувства спрятаны глубоко внутри, они не могут нанести вреда. Чонгук не перенесет, если из-за него с Тэхеном что-то случится. Вскоре приходят зимние холода, и они с Тэхеном больше не выбираются в город и видятся существенно меньше, чем летом и осенью. Чонгук говорит, что на этот раз нужно пойти на поводу и послушаться родителей, и Тэхен понимает — всегда он все понимает, и смотрит потом так, будто знает вообще все. И про брак, и про настоящие причины этой отчужденности. Они продолжают видеться, продолжают вести обыкновенные дебаты и читать вслух, но Чонгук больше не остается у Тэхена ночевать и всячески подыскивает поводы, чтобы Тэхен не оставался у него. Чонгук надеется, что тот не заметит. И, кажется, Тэхен не замечает — или попросту не показывает этого. Снежными зимами длительность путешествий от двери до двери увеличивается раза в два, так что иногда они не видятся по несколько дней. Этому Чонгук даже радуется — чем больше Тэхена в его жизни, тем сложнее ему сосредотачиваться на учебе и повседневных делах. В конце концов это помешательство доходит до того, что, просыпаясь с мыслями о Тэхене и проходя с ними через весь день, он не придает значения даже известию о внезапной войне между Россией и Японией — той самой, невозможность которой он так яро доказывал несколько месяцев назад. Он забывает обо всем. — Ты что, спишь там, что ли? — Тэхен вихрем врывается в дом, принося на плечах колкий холод и крупные снежинки позднего февраля. — Вот и оно! Случилось! То, о чем мы говорили! Чонгук поднимает глаза от книги, что читает в гостиной у большого камина — английского, судя по словам отца Тэхена, что так рьяно советовал его установку несколько лет назад. Чонгук смотрит на запыхавшегося Тэхена, его раскрасневшиеся щеки и чуть потрескавшиеся губы, и что-то тяжелым грузом валится внутри — его страшная тайна. Он не понимает, о чем Тэхен говорит, и тот нетерпеливо поясняет: — Война, Гук-а. — А, это… — устало понимает Чонгук. — Да, отец говорил… — Теперь видишь? — Тэхен победоносно выпрямляется, упирая руки в бока своего пальто, так нелепо-европейского, что совсем не вписывается в обстановку традиционного корейского дома. И костюм под пальто не вписывается. И Тэхен сам не вписывается. И камин не вписывается. А Чонгук вписывается? И что вообще вписывается, и что значит слово «традиционный»? Что такое «корейский»? — Что? — медленно уточняет Чонгук, будто слушая его сквозь толщу воды. — Что-что, — Тэхен улыбается. — Я был прав. Говорил тебе, что будет война, а ты не слушал. Было дело? — Да, ты был прав, — Чонгук кивает, не сводя с него глаз. Тэхену это важно. А Чонгук устал и не хочет спорить. Он проснулся недавно, прямо к утренним новостям. Нничего еще толком не сделал, но уже так устал, что хотел бы проспать весь день. Но молодому господину так делать не полагается. Да и немолодому тоже. Это просто неправильно. Все неправильно. Он неправильный. Неправильный во всем. — И больше ничего не скажешь? — Тэхен удивленно плюхается в соседнее кресло и вытягивает ноги. Чонгук проходится по ним взглядом и приказывает себе не думать. Ни о чем не думать, но в первую очередь — об этих ногах, о руках, о Тэхене. Тот, конечно, ничего и не подозревает — развалился тут, как ни в чем не бывало, и не видит, насколько Чонгуку плохо. — Ну, что тут еще сказать? — Чонгук побежденно пожимает плечами. — Ты был прав, я был неправ. Что тут поделать? — Мда, — Тэхен поджимает губы. — Так бессовестно лишать меня триумфа. Чонгук только улыбается, глядя на него. Его волосы отросли и теперь забавно так, почти неряшливо обрамляют лицо. Но от этого Тэхен выглядит еще красивее. Или это Чонгук просто сбрендил окончательно. Он склоняет голову набок. Тэхен смотрит с напускным укором. — Какой-то ты молчаливый сегодня, — Тэхен недовольно цокает. — Притихший. Все нормально? — Не самые приятные новости, — Чонгук снова пожимает плечами, как будто на самом деле переживает из-за войны. Нет. Может, она не успела еще толком начаться и потому Чонгук не понимает величины происходящего. А может, ему плевать. В голове совсем другое, и больше туда ничего не помещается. Маленькая такая у него голова, ограниченная. — Это да, — соглашается Тэхен. — Но нас пока не трогают. Только добровольцев набирают. Ничего страшного не будет. — Этого мы знать не можем, — Чонгук мотает головой, не смотря на Тэхена. Ему физически сложно находиться с ним рядом. — Это даже не наша страна, — смеется Тэхен, желая придать разговору легкости. Но выходит это неестественно, и Чонгук понимает, что тот переживает. Они оба — молодые ребята призывного возраста, а значит, если Корея присоединится к конфликту, армии им обоим не избежать. И если себя самого Чонгук с легкостью может представить в рядах новобранцев, то с Тэхеном сложнее — тот хрупкий, тонкий, того и гляди ветром начнет носить. Сам он из-за этого показательно переживает, но ничего не делает, чтобы изменить ситуацию. Наверное, отец отмажет его — в армии Тэхен просто не выживет. Но он прав. Это не их страна, переживать раньше времени не стоит. Чонгук невольно улыбается тому, что в этом оптимизме они фактически поменялись местами — теперь Тэхен слепо верит, что все будет хорошо, а Чонгук непривычно пессимистичен. Он глядит на Тэхена, что продолжает вслух рассуждать о возможном развитии событий. Что-то о том, что вскоре все успокоятся и все будет нормально. В самом деле, не такие же они все и глупые… Чонгук почти не слушает, только наблюдает за чужими губами и думает, как здорово было бы к ним прикоснуться, почувствовать их тепло — каждую трещинку ощутить. Тэхену следует лучше следить за губами, иначе те будут трескаться еще сильнее и болеть. Надо увлажнять, мазать маслами и все такое. Чонгук и сам бы следил за ними, лишь бы Тэхен позволил. Хотя кого тут обманывать? Он бы только и делал, что целовал их. — Знаешь, это ведь все меняет, — Тэхен вдруг прерывает пространную речь на середине и смотрит Чонгуку в глаза. Тот напряженно сглатывает, будто застигнутый врасплох, и Тэхен объясняет: — Что бы там ни было дальше, изменится весь регион, и нам нужно будет измениться. — Что ты имеешь в виду? — осторожно уточняет Чонгук. — Торговля изменится к худшему. И нас, слабое государство, всю войну будут перетягивать, как одеяло, — Чонгук хмыкает от сравнения. — И во всем будет виновата знать — всегда во всем виновата знать, — Тэхен поджимает губы. — Люди всегда винят тех, кому лучше, когда становится плохо. А значит, нам нужно держаться вместе. Вместе быть сильными. — По-моему, это как раз ничего не меняет, — отвечает Чонгук с усталой улыбкой. — Мы всегда вместе, друг за друга горой. — Да? — Тэхен поднимает брови, будто сказанное Чонгуком не само собой разумеется. — Да, — Чонгук недоуменно глядит на него. — Разве нет? Мы ведь лучшие друзья, Тэ-Тэ. Мы всегда друг за друга. — Да? — повторяет Тэхен, будто серьезно во всем этом сомневается, и у Чонгука все внутри холодеет. Обстановка в комнате меняется в мгновение, несколько секунд. Неужели?.. — И что это вообще значит? «Друг за друга»? — Мы… — он запинается, но продолжает ровно: — Поддерживаем друг друга, слушаем друг друга, доверяем друг другу. То и значит? Я не знаю? Сам что думаешь? Становится очевидно, что у Тэхена к нему претензии. Осталось понять, какого толка. Не мог же он обо всем догадаться?.. Нет, это невозможно. Или же?.. Чонгук напряжен, будто любить — самое постыдное, что вообще можно делать. Та грань, дальше которой человеку уже не зайти. — Да, думаю, это поддержка и доверие, — Тэхен медленно кивает, соглашаясь. Они смотрят друг на друга. Чонгуку не нравится этот взгляд. Он ничего не говорит, ждет, пока Тэхен продолжит, и тот не заставляет ждать долго: — И в последнее время доверия я особо не чувствую. — Почему? — спрашивает Чонгук. Разговоров такого толка у них раньше не было, и он очень осторожен — хочет понять, к чему Тэхен клонит. — Потому что я чувствую, что тебя что-то беспокоит, — говорит Тэхен. — Несколько месяцев уже ты сам не свой, избегаешь меня и всех остальных, целыми днями один. Как будто в горы ушел, только не выходя из дома, — на это Чонгук непроизвольно улыбается. Да, что-то такое есть. Он, правда, не особо хочет с кем-то общаться: сидит только да варится в собственном стыде, старательно пытаясь заглушить самого себя учебой. — Я вижу, что-то не так. Но ты не рассказываешь, и поэтому доверия я не чувствую. Чонгук смотрит на него. Не дело это — перебирать это «чувствую» и «кажется», словно героини дамских романов. Молодым людям полагается говорить о фактах и действовать, а не страдать такими глупостями. Дело серьезное, раз уж им приходится о таком разговаривать. — Да, это все из-за войны, — отмахивается Чонгук. — Неспокойное время. — Плевать тебе на войну, — невесело усмехается Тэхен, и Чонгук поражается его проницательности. Крыть остается только последним козырем. — Не переживают так из-за того, что так далеко. Что случилось, Чонгук-а? — Ладно, ладно, — он знает, что упускает момент. Но также он знает, что не может вот так все выложить подчистую. Может, время когда-то и настанет, но точно не сейчас. — Дело в том, что родители хотят, чтобы я женился, — в этот момент он понимает все свое лицемерие, всю свою неискренность. И это страшно — притворяться с самым близким на свете человеком из страха, что он отвергнет, если увидит, как ты на самом деле жалок и как нуждаешься в том, что он не может и не должен тебе давать — как ты нуждаешься в нем самом. — И это значит, что мне придется быть самостоятельным, и вообще… Не понимаю, как быть дальше. Я к этому не готов. Надо как-то все распланировать, во всем разобраться. — Ааа, — тянет Тэхен, и лицо его светлеет: оправдание явно прокатило. — Да, это сложно. Мои пока ни о чем таком не говорят, но я знаю, что хотели бы… — он даже улыбается. — Это не проблема. Теперь понятно, почему ты был такой загруженный. Действительно, важный шаг. И вот в этот момент вместо ожидаемого облегчения Чонгук чувствует только еще большую тяжесть: Тэхен говорит о доверии, а Чонгук ему в ответ холодной воды за шиворот. Такой хороший друг. И с чего он взял, что Тэхен не поддержит его? Потому, что так диктует общество? Ладно, стоп. Это уже становится любимым занятием: находить что-нибудь и пилить себя за это. Раньше у этой привычки были только задатки, но теперь, за последние несколько месяцев, она разрослась в настоящую гильотину, под точеный нож которой Чонгук исправно подставляет шею. Он постоянно обвиняет себя во всем, кроме, разве что, военного конфликта между Россией и Японией, и это отнимает очень много сил. Может, такое самобичевание — и есть то, от чего он вечно уставший, даже после того, как только-только поднимается из постели. А может, он просто хочет оправдать самого себя, пусть и знает, что оправданий не заслуживает. — И что, к каким выводам ты пришел за все это время? Какую хочешь? — Тэхен заговорчески подвигается ближе, и Чонгук сперва не понимает, а потом чуть ли не кривится — этого он и ожидал. Разговоры о девочках. Он хочет ту, которую никогда не получит. — Аа… — он отмахивается. — Не думал об этом. — А о чем ты тогда думал-то все это время? — недоумевает Тэхен. — О том, как быть дальше, кем становиться. Мама не хочет, чтобы я был военным. — О… — Тэхен вытягивает с пониманием. — Ну, да… Опасно. — Жить опасно, — отрезает Чонгук. — Десятилетиями мужчины в семье были военными, и тут на мне все прерывается. — Могу ее понять! Ты себя видел? Ты же мухи не обидишь, — Тэхен тепло улыбается, и Чонгук понимает, что Тэхен не верит в его способность чего-то достичь на военном поприще. — То есть, я слабак, по-твоему? — интересуется он ровно. — Этого я не говорил, — Тэхен отрицательно мотает головой. — Ты просто слишком умный, чтобы кому-то желать вреда. Это не слабость. Может, даже наоборот. И это гораздо важнее, чем слепая сила, — каким-то образом и это удается вывернуть, как комплимент. Чонгук кивает, успокаиваясь. Важнее так важнее. — Вот. Так что ничего не понятно пока. Но уже тревожно, — Чонгук улыбается впервые за этот день, и Тэхен отвечает тем же. Кажется, все снова нормально — Тэхен поверил, а Чонгуку надо перестать избегать его. — И с женой этой тоже. Я многих знаю из столичных, но представить рядом одну из них? Да еще и на всю жизнь? — Ох, да. Рад, что родители ничего не требуют, — Тэхен тяжело вздыхает, складывая руки на груди в замок. — У меня то же самое. Ни одна никогда особо не нравилась. Тела — да, но поговорить? — он смотрит в точку перед собой, развивая мысль: — Всю жизнь провести с человеком, с которым нет ничего общего, кроме того, что вы оба люди? — и внезапно добавляет: — Наши с тобой разговоры меня избаловали, — а потом: — Лучше бы я вообще на тебе женился. Это должно быть шуткой, и Чонгук должен смеяться, и он смеется. Он смеется, может, даже слишком сильно, но Тэхен и сам хихикает, и вроде не замечает. Тэхен не имел это в виду. Просто жест, чтобы показать, как они близки. Но внутри холодно, и Чонгук не понимает, почему. — Тогда бы мы только и делали, что разговаривали, — Чонгук наконец вспоминает, что тоже участвует в диалоге и что форма диалога подразумевает, что говорят двое. — Идеальный мир, — смеется Тэхен и умиротворенно закрывает глаза, будто собираясь подремать немного. — Идеальный мир… Говоря это, он оставляет Чонгука в полнейшем недоумении — тот пытается понять, что Тэхен имеет в виду, и не слишком понимает. Значит ли это, что Тэхен тоже, может быть?.. Интересуется им? Или, скажем, любит его? Возможно ли это? Да нет, бред какой-то. Бред или нет, а последствия свои оказывает: проходят недели, и Чонгук на нем замыкается. С Тэхеном они снова общаются, как прежде, и Чонгук больше не считается даже с контекстом — фраза, брошенная без задней мысли, порождает то самое жестокое в случае безответной влюбленности — надежду. Он начинает выискивать в словах и действиях Тэхена поддержу, и каждая улыбка в его сторону теперь обретает сокровенный смысл: может, и не глупое вовсе предположение? Может, все с самого начала было очевидно, просто Чонгук был уверен, что это невозможно? Может, они созданы друг для друга и вдруг поняли это одновременно? Бедный мальчик, он идеализирует свои чувства и Тэхена, он грезит о них так, будто никому неизвестный, но за все ответственный «некто» из священных писаний дал наконец свое согласие — наконец позволил мечтать не просто о Тэхене, но о них обоих, вдвоем. Стыд Чонгука отступает на дальний план, словно ожидает своего часа: Чонгук о нем забывает, ведь остаётся только одно — блаженно тонуть в теплой и трепетной нерешительности, что отделяет его от такого необходимого теперь, неизбежного признания. Чонгук уверен: нужно только набраться сил и сказать это, остальное сложится само собой. Они ведь очень хорошие друзья и все понимают. А если нет… «Нет» перестает существовать, будто это совершенно невозможно, чтобы Тэхен отверг его. Сколько книг ни читай, реальность остается туманной и непредсказуемой, и Чонгуку критически не хватает опыта, но он об этом и не подозревает. Все кажется таким понятным, таким очевидным! И почему только раньше он был так запуган? Вскоре приходит весна, а с ней и уверенность, которая быстро переходит в подлинную решимость. Решимость сделать то, что давно нужно было — привести жизнь в порядок, все расставить по местам. Где-то далеко гремят новости о войне, о корейских добровольцах, что отправляются на фронт. Но даже отец старается лишний раз не поднимать эту тему — никто не поощряет военного конфликта. И Чонгук остается блаженно изолированным в своих собственных проблемах. Весной в опечаленной душе становится светлее. И вместе со светом объявляется идея. Идея кажется настолько удачной, что сперва Чонгук не перестает удивляться, что она не пришла ему раньше — до этого утра, когда он вдруг резко поднялся в постели и все понял. «Все» — то, что понятная боль в груди не пройдет сама; что он устал уже таиться — устал жить во лжи, притворяясь тем, кем не является; что он хочет быть с Тэхеном, хочет быть настоящим с ним. Тэхен всегда понимал его лучше, чем кто-либо, он всегда умел встать на его место. Все будет так же, как всегда. Они уже очень давно знакомы, и все будет хорошо. Чонгук широко улыбается, представляя, как легко все будет — Тэхен поймет, Тэхен будет с ним, потому что Тэхен чувствует то же самое. Внезапно Чонгук чувствует себя легко и спокойно и улыбается тому, как давно уже этого не было — до того, что он успел забыть. Он знает, но почему-то не спешит. Знает, что сделать это надо сегодня же. Все Тэхену сказать. Сегодня или никогда. Но он не спешит, будто позволяя себе насладиться последними мгновениями этого знания, доступного лишь ему. В середине дня учеба заканчивается, и вместо того, чтобы заняться домашней работой и внешкольным чтением, Чонгук одевается. Впервые за весь сезон можно не надевать одновременно количество одежды, по объему равное плотному одеялу. И даже это влияет на настроение: оно становится еще лучше, будто все вокруг только подбадривает его в намерениях. Чонгук не берет лошадь и, не глядя на крестьян и слуг, выходит за ворота и сворачивает в сторону дороги к поместью Ким. Он очень редко ходит здесь пешком. Но сегодня хочется только шагать вперед, глубоко вдыхая робко теплеющий воздух да оглядывая окрестные поля, покрытые свежими проталинами. Все вокруг трепещет весной и обновлением вялой жизни, просыпается и оживает, и Чонгук на себе это чувствует, и с пущей уверенностью шагает вперед. Сама природа ждала момента, когда он проснется уже и решится изменить свою жизнь. Дорога, знакомая до последнего камушка, в размышлениях протекает гораздо быстрее, и вскоре Чонгук уже видит вдалеке знакомые ворота, и в этот момент все становится таким реальным, что он вдруг невольно останавливается. А что, если затея глупая? Что, если ничего не получится? И вообще, с чего он взял?.. Чонгук понимает, что за все это время даже не подумал, что именно скажет — все было так понятно с самого начала, что он не разу не задумался над тем, как все это подаст. Как будто Тэхен мысли его прочитает и вообще говорить ничего не придется. Но в реальности все по-другому работает. — Господин Чон? — раздается знакомый голос одного из пожилых слуг поместья. — Что вы там делаете? Да еще и на холоде? Времени подготовиться не остается, и Чонгук послушно подходит ближе и протискивается через приоткрытые ворота. — Вы ведь пришли увидеть молодого господина? — как будто об этом нужно спрашивать. К кому еще Чонгук мог прийти, если с Тэхеном они годами носятся туда-сюда? — Да, да, — поспешно говорит он. — Молодой господин не говорил мне, что ожидает визита, — размышляет мужчина, почесывая голову. — Госпожа сегодня в городе, но сам он дома, так что, думаю, он ждет вас. — Нет, — отвечает Чонгук. — Мы не договаривались, я просто решил его проведать. Погода такая хорошая сегодня, — он демонстративно оглядывает бело-серое небо долгим взглядом. — Вот и решил прогуляться. Слуга тоже поднимает глаза, но не понимает, чего такого хорошего. Разве что, потеплело чуть-чуть… Ох уж эти молодые господа со своими причудами! Они продолжают путь и вскоре оказываются у дверей дома. — Я оповещу его о вашем приходе, — сообщает мужчина, когда они проходят внутрь. — Подождите пока, — и указывает на просторную комнату, что в английских домах зовется гостиной. Чонгук хорошо с ней знаком, ведь именно в ней обычно происходят торжественные приемы, которые так любит закатывать глава семьи Ким. Чонгук послушно кивает и присаживается в кресло — в нем он обычно откидывается и лежит так, слушая, что Тэхен рассказывает. Но сейчас Чонгук садится на самый край, физически неспособный расслабиться. Его спина прямая, как поверхность двери, на которую он осторожно косится, все еще раздумывая, правильно ли поступает. Чонгук весь вытянут, как струна. И потом — о, ни с чем не спутать — шаги по лестнице. Сначала появляются они, а потом только их обладатель. Спускается горделиво, и Чонгуку снова хочется улыбаться — на сей раз от того, что Тэхен даже не осознает, как статно держится. Он еще в своей английской пижаме, поверх накинул халат, и посреди дня это выглядит очень мило — нет, серьезно, кто еще может себе позволить так поздно таскаться в ночной одежде? — Чонгук? — удивляется Тэхен, сходя со ступенек и входя в гостиную. — Что ты тут делаешь? Действительно. Что-он-тут-делает? Чонгук неосознанно подрывается на ноги и пялится на Тэхена в упор, будто видит впервые. Тот поднимает брови в непонимании, и Чонгук вдруг падает с небес на землю. Вот он — настоящий, осязаемый Тэхен, который очень по-настоящему стоит перед ним, понятия не имея о том, в чем Чонгук тут собрался признаваться. Страх — нет, ужас окатывает, будто ведром ледяной воды. Ох. Сказал «а» — говори и «б». — Я хотел с тобой поговорить, — сообщает Чонгук, тут же думая, что теперь все это выглядит так серьезно, словно Чонгук к нему на дипломатические переговоры приехал. — Ну… — Тэхен смотрит на него внимательно. — Хорошо. О чем? Он садится в кресло напротив, но Чонгук так и остается стоять. Он бегло оглядывает лицо Тэхена, сглатывает и говорит: — На самом деле, я не все тебе сказал тогда. То есть… — заминается, но быстро продолжает: — Когда мы говорили о… О женитьбе и о всем этом, о будущем, — Тэхен смотрит внимательно, и Чонгук говорит себе, что он все поймет. Не может не понять. Все будет хорошо. — Меня беспокоит не только то, что я не знаю, что делать дальше. — Что еще тебя беспокоит? — интересуется Тэхен, как будто Чонгука нужно успокаивать. — Я… — черт, как же тяжело даются слова. И в горле ком. Чон Чонгук преодолевает самое серьезное испытание в своей жизни. — Я не хочу этого. Не хочу решать. И жениться тоже не хочу. — Может, ты слишком волнуешься? — интересуется Тэхен, как настоящий друг. — Вот увидишь, это все получится само собой… — Не в том дело, — прерывает его Чонгук, удивляясь, как резко звучит голос. — Вообще не в том. — И в чем же де… — Я уже давно люблю человека, на котором не смогу жениться, — выпаливает Чонгук и замирает, чуть ли не зажмурившись. — Да? — Тэхен выпучивает глаза, но интерес сильнее, чем негодование от того, что друг все это время молчал. — И что, она крестьянка? И ты мне не говорил? — Она… Что? — не понимает Чонгук. - Что? — Ну, по статусу же! — объясняет Тэхен нетерпеливо. — Нет, я не… — до Чонгука доходит. — Нет, нет, не крестьянка. Нет, вообще… — Тогда я не понимаю, — Тэхен снова хмурится, и Чонгук снова сглатывает. Да, он сам с трудом понимает. — Это не крестьянка, — говорит Чонгук и наконец решается: — Это вообще не девушка. Тэхен застывает на несколько секунд, будто выключаясь, а потом: — Стоп, подожди, ты хочешь сказать, что… — Я люблю тебя, — Чонгук перебивает его, не сводя глаз, и Тэхен вытягивает шею, будто плохо расслышал. — Что?.. Хорошо он все слышал, просто не может поверить. Но Чонгук повторяет, и на сей раз это гораздо проще. Все вообще становится простым и легким, и сам Чонгук, кажется, отрывается от земли. — Тэхен, я люблю тебя. И тогда повисает тишина, длящаяся, наверное, несколько минут. Тэхен смотрит на него, все еще не понимая до конца. Они оба хорошо слышали. Они оба знают, что это значит. Тэхен опускает глаза, будто не в силах больше смотреть вверх. — Чонгук, это… — он делает продолжительную паузу, но Чонгук не торопит — боится слушать дальше. — Мне никогда никто такого не говорил, и это… Да, это очень лестно. — Лестно? — не понимает Чонгук, озадаченно смотря на него. — Да, лестно, что ты так ко мне относишься, — Тэхен кивает и поднимает на него взгляд. — И я не знаю, что ответить. — Что ответить? — Чонгук будто разучился разговаривать и умеет только повторять последние слова Тэхена. — Да, я… Что отвечают в таких ситуациях? — Отвечают, что чувствуют то же самое, — говорит Чонгук и поспешно добавляет: — Или не чувствуют. Не знаю. — Я не… Я не чувствую то же самое, Чонгук-а, — говорит Тэхен. И только теперь Чонгук начинает понимать, что сделал и что значит реакция Тэхена. Буря внутри замирает в полном штиле — всюду тишь да гладь, и Чонгук ничего больше не чувствует. Видя, что выражение его лица не меняется, Тэхен осторожно поднимается и добавляет: — Это не значит, что ты не до… — Понятно, — перебивает Чонгук. Все становится слишком понятно, и он не хочет больше ничего знать. Да или нет, тут не бывает полутонов. — Понятно, — повторяет он, пятясь назад и не позволяя Тэхену дотронуться до руки и остановить его. Реальность становится очень простой, почти двухмерной. — Чонгук! — зовет Тэхен уже из-за спины, и Чонгук понимает, что уже успел отвернуться и направляется к двери. Нет, не так — ноги несут его к двери, прочь отсюда. — Чонгук, подожди! — Нет, Тэ, — отмахивается Чонгук, и выскакивает на улицу, где свежий воздух бьет в лицо и наполняет легкие, отчего становится легче дышать. — Извини, Тэ, я уже пойду… — Подожди, Гук-а! — раздается уже позади, и Чонгук поспешно спускается во двор, и идет уже так быстро, и вот, почти бежит. Пожилой слуга удивленно, но услужливо открывает ворота, и Чонгук лепечет что-то о том, что очень спешит, и прощается, и тогда уже срывается на бег — прочь по дороге, по которой пришел, все еще слыша, как звенит в ушах далекий голос Тэхена. Тэхена, который остается далеко позади, все дальше. Чонгук чувствует, как по щекам струятся слезы, но не останавливается — холодный воздух обжигает легкие и оседает жаром в горле, и вскоре икры ног уже изнывают от напряжения, но он бежит на пределе возможностей. Он бежит, он продолжает движение, замедляется лишь тогда, когда впереди показываются ворота родного поместья. И что только тянуло его за язык? К чему был весь этот спектакль? Он вдруг замахивается и наотмашь бьет себя по щеке, как отец бил в детстве за слабость. Дурак. Поверил, что все будет так, как он захочет. Да, конечно. Ощущение собственной ничтожности, нелепости, застилает его с невиданной прежде силой, и он обессиленно жмурится. Чонгук судорожно ищет решение и тут же его находит, кидаясь из одной крайности в другую. И слез вдруг больше не остается. Нет, никаких слез. Он вдруг знает все и сразу. То, что решит все проблемы. Он запрокидывает голову и стоит так, пока слезы не прекратятся — несколько минут, не меньше. Возвращаясь домой, он уже твердо уверен, что ничего больше на свете не сможет помочь. Он неправильный, но это поправимо. Все поправимо. Он в мгновение принимает решение, которое пойдет на пользу им всем — и, в первую очередь, Тэхену. Тэхен ведь сразу же осудит во всем самого себя. И если Чонгука не будет рядом, Тэхену не придется чувствовать себя плохо от того, что он не может ответить взаимностью. Решение, выигрышное для всех. Чонгук вытирает последние слезы и заставляет себя успокоиться, и потом только подходит ближе к воротам. Все будет хорошо. У всех все будет хорошо.