avalanches

Я вышел на площадь. Я мог быть сочтен

Вторично родившимся. Каждая малость

Жила и, не ставя меня ни во что,

В прощальном значеньи своем подымалась. (с)

Тренировочные лагеря японцев располагаются как на западной, так и на восточной сторонах полуострова, но Чонгуку везет, и всю страну слева направо пересекать не приходится — он отправляется на юг, всего три дня ходу от столицы, к Желтому морю. Организованности японцев невозможно не позавидовать — и отбор простой и организованный, и результаты письмом, и найти лагерь легко. Если бы что-то подобное делали корейцы, получился бы бардак. Хотя сложно себе представить, чтобы корейцы замахнулись на Российскую империю так, как Япония — у них нет ни ресурсов, ни поддержки, ни самомнения. В дороге Чонгук много размышляет об этом — о судьбах страны и нации, о их месте в современном мире. О том, что их, может, нет вовсе. Мерный шаг лошади укачивает, и думать вот так, задерживая взгляд на окружающих красотах, очень приятно. У них очень красивая страна, и Чонгук любит ее — любит эти леса и поля, и деревеньки, и бухты, в которые входят крошечные рыболовецкие суда. Он хотел бы добиться чего-нибудь в жизни — стать кем-то, чтобы помогать стране и людям. В каком бы отчаянном положении она ни находилась, лишняя светлая голова в рядах чиновников не помешает. Оглядывая бедные крестьянские поселения, Чонгук чувствует груз ответственности за благосостояние этих людей, за их жизни. Первый день проходит по холмам и высокогорьям, но потом дорога выходит к морю, и следующие два дня вьется по берегу. Ни о каких столичных набережных тут не может быть и речи, но ехать по проселочным дорогам — тоже неплохо. Неизвестно, сколько еще времени пройдет, прежде, чем у него снова будет возможность поездить. Нужно ценить каждое мгновение. Следом за ним устало плетется слуга, и Чонгук уверен, что приставили его к нему только для того, чтоб было кому потом отвести лошадь домой. Впрочем, до сих пор удивительно, что лошадь вообще позволили взять — на известие о том, что сын теперь в армии, отец отреагировал не слишком хорошо. Но и не так плохо, как Чонгук ожидал, хотя на мгновение и показалось, что от него сейчас отрекутся. На круг он еще легко отделался — одной пощечиной от отца да чувством вины за материнские слезы. Но они отпустили его, поверили, что справится. И это ощущается, как прорыв в отношениях, хотя теперь сам Чонгук сомневается, стоила ли того хваленая честь. На дворе новое столетие, и он бы запросто мог отречься от всего, путешествовать по миру — может, заняться каким-то творчеством, перебиваться на ручном труде в разных городах, увидеть Индию и Америку, а еще, само собой, Англию — Туманный Альбион, что так прочно в сознании связался с Тэхеном. Легко жить вот так впроголодь, когда ты один. Не то чтобы Чонгук когда-то что-то близкое к тому пробовал, но книжки, книжки… Когда же вас двое, это становится сложнее. А их теперь двое, и Чонгук берет это в расчет. Все четыре дня до отъезда Чонгука они провели вместе, почти не расставаясь — каждый день просыпались вместе и засыпали, в промежутке между этим выезжая на природу, робко дотрагиваясь друг до друга, почти без умолку разговаривая, будто наконец научились говорить на одном языке. Целовать Тэхена — что-то из разряда невероятного, и вспоминая об этом в дороге, Чонгук совсем теряет концентрацию и пару раз чуть не падает с лошади на очередных кочках. Целовать Тэхена — как новый смысл. До сих пор остается загадкой, как люди вообще могут отрываться от губ своих любимых и что-то делать — как он сам смог? Как он смог не только оторваться, но и уехать? Теперь кажется, что ничто на свете не стоит такой жертвы — ни война, ни мир. Интересно, что стало бы, если бы отец все-таки отрекся от него? От единственного сына? Не из-за службы в армии, конечно — из-за чего похуже, вроде открывшихся чувств к человеку его пола? Это было бы достойным поводом. Как бы к этому отнесся Тэхен? Стал бы он общаться с человеком без статуса? Без титула сына янбана? Чонгук думает об этом некоторое время и вскоре понимает, что Тэ-Тэ не отвернулся бы от него. После тех последних деньков, что они провели вместе, Чонгук в этом уверен. Вспоминать о Тэхене — одновременно хорошо и плохо, и Чонгук погружается в светлую грусть, стараясь не думать о том, что их ждет впереди. В таких тонах проходит вся дорога — слуга, слава богам, не разговорчив, и не нужно вытаскивать себя на бесполезные разговоры. Под конец третьего дня разражается гроза, ливень, и они оба вымокают до нитки прежде, чем в сумерках добираются до лагеря. На дворе совсем уже поздно, и японцы встречают их с явной неохотой, но и без грубости. Слыша хорошо поставленный японский Чонгука, солдаты очень быстро меняются в лицах и с энтузиазмом отводят сначала в огромный барак для ужина, а потом только к управляющему, где подсохший Чонгук уже называет имя и фамилию. Впервые он чувствует, что годы учебы были действительно полезны — японцы уже порядком утомились от всех этих непутевых простолюдинов, что и по-корейски-то редко могут грамотно два слова связать, а тут Чонгук весь из себя такой образованный. Он быстро находит с руководством общий язык, а потом получает свою военную форму и постельное белье. Он знает, что японцы не отличаются добродушием, более того — эта их холодная строгость всегда его поражала и завораживала. Чонгук тоже хотел бы таким быть — строгим и далеким от мира. Но он не японец, он принадлежит к совсем другой, слабой и несчастной нации, которая вынуждена во всеуслышание заявлять о нейтралитете в чужой войне, а потом позволять разворачивать на своей территории военный плацдарм — этим ведь Япония и занимается, ввозя в Корею тысячи солдат и набирая в армию тысячи корейских подданных. К этим выводам о происходящем он доходит не сразу — первые пара недель в тренировочном лагере протекает прекрасно: он тренируется на износ, до того, что не остается ни сил, ни желания думать о чем-либо, но потом среди ребят множатся слухи о деталях войны и о том, как японцы ведут себя на территории Кореи — о том, как используют ее порты и грабят деревни, и Чонгуку становится сложно держаться отстраненно. Японцы приносят официальные извинения, и все вроде утихает, но внутри поселяется тревога, ощущение опасности и злость. На исходе первого месяца до Чонгука доходит окончательно: японцы здесь вовсе не для того, чтобы защищать страну от собственного конфликта, и как бы обходительно не вели себя с ним парни из числа офицеров, они не воспринимают его как равного — и вряд ли будут когда-то. Чертова японская гордыня. Раздражает и унижает одновременно. Чонгук не отличается телосложением. Все-таки новобранцы — дети крестьян и рабочих, он по сравнению с ними — просто хлюпик. Но он тренируется усердно с первого дня. После своего нового открытия он начинает тренироваться еще усерднее и перестает загоняться по ночам от того, как не хватает рядом мамы и Тэхена. Он не должен бояться силы — он должен стать силой. Он не должен поддаваться обстоятельствам — он должен быть обстоятельствами. Ведь так и бывает в жизни: ты и только ты решаешь, быть тебе субъектом или объектом — быть тем, кто оказывает действие или тем, на кого его оказывают. И что, как не армейская структура, побуждает к этому? Чонгук неожиданно приживается в ней, ведь это так легко: делай, что говорят, не думая головой — будь хорошим солдатом, слушай старших, не бери ответственность. Он никогда не думал, что может устроиться в такой строгой системе — и вот, уже достигает успехов. Очень скоро благодаря своей настойчивости Чонгук завоевывает репутацию целеустремленного трудяги с комплексом отличника, за что над ним иногда посмеиваются, но он не идет на конфликт, и последующие два месяца проходят сравнительно ровно, и в итоге управление дает ему хорошие рекомендации — даже лучше, чем простым рядовым, с такими в перспективе можно сделать целую карьеру. Но пока все на одном уровне, и Чонгук остается настоящим аутсайдером как среди чужих — он явно нравится японцам, но они не берут к себе чужаков; так и среди своих — из-за своего происхождения он и не пытается сходиться с большинством, и только по вечерам, сидя вместе со всеми, пытается понять — и никак не понимает — смысл этих вольных крестьянских песен, что так любят простые люди. Проходят три месяца, и, да, он получает хорошие рекомендации, и когда новобранцев распределяют по результатам обучения, он вместе с третью ребят попадает прямиком в дивизию генерала Ноги Марэсукэ, того самого героя японо-китайской войны. Чонгук так много о нем читал! Слыша назначение, Чонгук замирает — неужели правда? Он пойдет в свой первый бой под руководством японского «Бога Войны», известного своим умом и заслугами? С трудом верится! Но верится, все-таки — им предстоит участвовать в осаде Порт-Артура, который генерал уже брал однажды, лет десять назад. За нынешнюю войну это уже третья осада, им предстоит сделать ее последней. На несколько секунд посреди всеобщей суматохи Чонгука окутывает страх: как это, прям в бой? Не лазать под колючей проволокой и не биться в рукопашную с товарищами, а прямо в бой? Он чувствует, что взял все, что мог предложить тренировочный лагерь, но откуда-то знает, что для настоящего фронта этого никогда не будет достаточно. На дворе начало осени 1904-го, а Чонгуку только-только девятнадцать, когда он посылает последние письма из лагеря — за время пребывания здесь он получил два ответных письма от Тэхена и ноль ответных писем от родителей, но перед отбытием все равно посылает весточки по обоим направлениям, указывая свою новую дивизию и роту. Он теперь — настоящий солдат, а значит, и связаться будет сложнее. Родителям это, вероятно, не интересно, но Тэхену полезно будет знать, хотя бы чтобы не волноваться из-за долгого отсутствия ответа. Ах, Тэхен… Иногда в тренировочные дни Чонгуку начинало казаться, что он выдумал все это между ними, что последних дней и не было, что их дружба утеряна навсегда, но потом получал очередное письмо, и осознание собственной удачливости возвращалось. И сейчас, переживая этот переломный момент — что только не кажется переломным до того, как оказываешься в настоящей опасности — он уверен, что новое письмо Тэхена обязательно отыщет его — даже на фронте — и займет свое место рядом с остальными, в кармашке блокнота для рисования. Блокнот, кстати, в последнее время больше походит на дневник — в отсутствии друга для разговоров и сменяемости пейзажей для рисования, Чонгук все чаще рассказывает бумаге, как проходят дни и как внутри все мешается в тоске. За пару дней до отбытия в лагере начинают появляться новые лица — они занимают места тех, кто уже отбыл по своим назначениям — и это дает Чонгуку понять, насколько вырос он за эти три месяца: он не кажется себе мудрее или смышленее, но он явно научился справляться с одиночеством. Новички выглядят потерянно, но он знает — они найдут себе компании, потому что все они одинаковые — выходцы бедных семей, не обремененные грузом принадлежности к знатному роду. Здешних парней, с которым он перекидывался парой слов за едой, нельзя было назвать ни друзьями, ни даже приятелями или товарищами — уровни слишком разные, и Чонгук понял, почему дворянские дети проходят в армии по особенным дорожкам: им с «обычными» просто не по пути. Более того, постепенно начинает доходить, что и ему самому было бы правильнее воспользоваться дворянскими привилегиями и не строить из себя героя. Как бы ни был хорош генерал Ноги, его войска находятся в самом сердце боевых действий, и от этого на мгновение становится не по себе — это опасно. Но Чонгук тут же берет себя в руки. Путь к благополучию не бывает безопасным, риск — неотъемлемая часть игры. И опасность — это возможность доказать себя, подняться, проявить силу и патриотизм. Да-да. В конце концов, он был одним из лучших в тренировочном лагере, пусть и не отличается физическими показателями — он продвинулся на одном только настрое. И настоящая война не должна быть сложнее. И вообще, все проблемы — от фокуса на количестве жертв. Военный дух бы значительно поднялся, если бы все твердили о количестве вернувшихся. Чонгук становится все лучше и лучше в самовнушении — разве что аффирмации пока не пишет. Нет, вместо этого он спокойно готовится к отбытию и, собрав немногочисленные пожитки, наконец выселяется из лагеря, и вместе с остальными оказывается на одном из японских военных кораблей. При посадке стоит такая суматоха, шум и гам, что ощущение, будто небольшая бухта, откуда их увозят — муравейник, где все снуют из стороны в сторону, не могут найти места. Сюда свозят новобранцев из двух ближайших лагерей. Их подсаживают на японские корабли, и все это совершается в таком бардаке, с таким количеством проволочек, что две ночи до этого приходится провести в палатке, кое-как укутавшись, ведь на дворе уже осень. В том, чтобы воевать в холодное время года, вообще мало приятного — об этом Чонгук пару дней треплется с парочкой японских солдат, что были высажены вот так, на корейском берегу, во все это скопление людей, палаток и вечерних костров. Вокруг беспорядок. Но, судя по тому, что Чонгук читал, война — это вообще беспорядок, во всем. А с японцами общий язык найти оказывается проще, чем с соотечественниками-корейцами, и они мирно болтают целых два дня, пока Чонгук — счастливчик! — не оказывается наконец определен на один из крейсеров. И вот тогда, на этой посудине, приходит ощущение, что он по-настоящему втянут в паутину мировой истории — о, да, он находится в самом ее эпицентре. На борту собираются пехотинцы всех мастей: и бывалые, и те, кто несущественно ранен, и абсолютные новички вроде Чонгука. Все они общаются на мешанине из корейского и японского, особо умелые кадры это все переводят — те, кто свободно говорят на двух языках. Их не очень много, и Чонгук не заявляет о знаниях, стараясь особо не светиться — не хочется привлекать лишнее внимание к своей особе, ведь делая это, привлекаешь внимание и к своему происхождению. А вот это вот в таком обществе и в такое время может быть чревато. Да и учитывая, как нелестно то и дело японцы отзываются о корейцах… Холодок пробирает. Чонгук одним ухом послушивает разговоры, пристроившись у стеночки — это военный корабль, а не гражданское судно для путешествий, так что шиковать не приходится. Но у него здесь есть свой закуток, где удобно лежать и даже можно разложиться, а ведь у многих нет и этого… Крейсеры — скука, но Чонгук до этого не бывал на таких прогрессивных военных судах. Япония в этом отношении ушла гораздо дальше, и корейским мальчикам оставалось только любоваться картинками величественных кораблей, бороздящих морские просторы. Его любимыми всегда были броненосцы — самые мощные из всех, самые внушительные. Глядя на них, Чонгук ясно осознавал, как меняется мир и как неведомое новое, кованое из крепчайших металлов, приходит на смену старому, нелепому — как сметает его с пути. Это называется «прогресс», и что бы там ни говорила мама о том, что относится он только к западным державам, им здесь его тоже не миновать. И от этого страшно и трепетно одновременно. Смогут ли они — он, Тэхен и вся страна — пережить его? Риторическому настроению путешествий особенно легко предаваться, если под рукой имеется надежный дневник с записями и рисунками. Уставая от творчества, Чонгук проходится по старым страницам — по тем, что заполнял еще дома, с непримечательной частотой. На них обнаруживается и Тэхен: неумело рисованный, но похожий на себя. Несколько раз Чонгук пытается нарисовать его по памяти или хотя бы перерисовать со старых набросков, но все тщетно — не так уж он и хорош в этом. А может, это Тэхен невыразим по своей природе. Глядя на безуспешные штрихи, Чонгук улыбается. Глупая затея. Тэхен — нечто гораздо большее, чем воспоминания, чем представление о нем. Тэхен такой сложный, такой разный, что кажется глупой сама попытка ухватить образ из ненадежной памяти. Чонгук поднимается на палубу, где группы солдат общаются друг с другом, и разглядывает море — они идут не так далеко от берегов, и поэтому вдалеке на кромке виднеется то, что, если верить урокам географии, должно приходиться родиной. Свежий осенний ветер развевает отросшие волосы, и Чонгук переводит взгляд на запад, где садится солнце — туда, куда лежит их мрачный путь. Чонгук давно не ходил на кораблях, а поэтому путешествие — всего два дня, чего там — его не изматывает. Но многоопытные солдаты, плывущие из Японии, не перестают жаловаться на то, как достала эта тягомотина — туда-сюда, туда-сюда. Война идет уже почти год, так что не удивительно, что сами японцы успели устать. Вон, корейцев даже берут в армию… Для Чонгука два дня протекают быстро: он не успевает заскучать. И когда корабль наконец входит в залив, он в предвкушении скрещивает пальцы, чтобы все получилось, как надо. Судя по тому, что он слышал, сейчас на фронтах затишье, потому что первый захват города не удался и теперь генерал Ноги ожидает подкрепления для полноценной осады. Чонгук весь сжимается от волнения и ответственности перед предстоящим испытанием, и к моменту, когда крейсер останавливается, и первых прибывших отправляют на шлюпки, его сердце готово уже выпрыгнуть из груди. Он слышал, что эта война существенно отличается от всех предыдущих, потому что технический прогресс достиг невиданных масштабов — для нее японцы закупали корабли у Британии и Германии, передовых держав, а сам генерал Ноги даже обучался в Европе, познавая азы военного дела. Размышляя об этом, Чонгук опускается в шлюпку между двумя японскими ребятами — ему не нужно грести, так что можно наслаждаться пейзажем. Вокруг уже темно, но мириады огоньков на берегу говорят, что земля недалеко. Это все — лагерные костры, расположившиеся далеко вправо от выступа полуострова, принадлежащего русским. Если совсем вдаваться в детали, это не их полуостров — они арендовали землю у китайцев, чтобы владеть незамерзающим портом. Места в казармах, не находится — приходится раскладывать палатку в ночи. Не очень здорово, но выбора нет, и Чонгук повинуется старшим командирам. Он справляется быстро и успевает к ужину. Солдаты здесь — хмурые и неразговорчивые — после еды размякают и становятся общительными, и смеются, и пьют то ли сакэ, то ли русскую водку. Скорее, второе — кто бы стал сакэ возить… Наливают даже Чонгуку, и он не противится — он никогда раньше не пробовал алкоголь, и жгучая жидкость до того опаляет глотку, что он закашливается. И люди вокруг смеются, и наливают еще, но почему-то вовсе не обидно, будто все они — части одного целого. И Чонгук пьет еще, и смеется, ведь они и есть части целого. Все они — зерно, стремящееся под жернова военной машины. Ох, видел бы его Тэхен! Вот он, совсем как взрослый, на другом конце моря глушит алкоголь. Да-да, совсем как взрослый! Следующий день встречает Чонгука внезапным сюрпризом — головной болью. Любишь кататься, люби и саночки возить. Как в тумане он одевается, умывается и пробирается на общий завтрак — все суматошные, но довольно бодрые — сказывается стаж. Чонгука же немного мутит, но все же не до той степени, до какой, бывало, на его глазах мутило перепивших отцовских гостей. Чонгук держится молодцом и вместе со всеми отправляется на распределение — только теперь новичкам говорят, что, как и куда. Лейтенант Нагаи, так зовут этого неприятного типа, на ломаном корейском объясняет правила отбоя и подъема, общие положения лагерной жизни: — Вы — корейцы, а значит, о вас здесь думают в последнюю очередь, — похоже, это он еще выбирает слова, мельком оглядывая собравшихся сквозь тонкие щелки глаз. — И в случае беспорядков никто не будет с вами церемониться, — а вот это уже о военном трибунале. Чонгук тяжело сглатывает, наблюдая, как военный нахаживает отрезки по помосту. — Главное для японца — честь и дисциплина, главное для корейца — повиновение и субординация. И однажды, если будет стараться, он сможет поравняться с японцем в достоинстве — каждый из вас может. Но для этого придется пройти непростой путь, — он снова останавливается и снова оглядывает всех строгим взглядом, и Чонгук старается с ним не пересекаться. — Тяжелый путь, который наконец сделает каждого из вас человеком. Чего в нем для человека не хватает, Чонгук так и не понимает, но эти слова все равно ранят. После японо-китайской войны в 95-м все, кроме русских, безоговорочно считают Японию лидером в регионе — зачем еще больше-то? Корейская империя понесла достаточно дипломатических оскорблений в конце прошлого века, чтобы еще и японские офицеры без причин ругали ее подданных. Чонгуку это не нравится. И ведь все эти несчастные вокруг стоят, слушают и верят — читать, наверное, не умеют, но верят безоговорочно. — Тяжелая работа — путь к очищению и духовному просветлению, — продолжает лейтенант Нагаи в лучших тонах совсем другой идеологии — той, которая станет особо популярна в тридцатых в еще одной несчастной стране на другой стороне материка. — Усердие развивает человека, делает его умнее и великодушнее. И поэтому ваш путь начнется именно с физического труда, — сержант протягивает ему лопату, и офицер спрыгивает с помоста и с силой загоняет острый край полотна в землю, и ставит на него ногу, демонстрируя вычищенные сапоги. — Вы будете копать траншеи и таким образом участвовать в этой великой осаде, а потом уже станете настоящими рядовыми. Вы — важная часть большого дела, большой компании по освобождению всего региона от русской гегемонии. Чонгук не очень понимает цель этой речи — то ли унизить, то ли вдохновить, но, получая в руки свою лопату, он не чувствует себя ни оскорбленным, ни преисполненным энергии. Японское союзничество, бессмысленное и беспощадное. Чонгук ждет немного, а потом вместе с еще двадцатью ребятами оказывается распределен в отряд одного из инженеров-саперов, что будет руководить ими в последующий месяц. Это невзрачный паренек с круглыми очками, и он ведет их в сторону — вдаль от лагеря, ближе к порту, где нужно будет копать, копать и копать. Это Чонгуку совсем не по душе, но офицер не сказал ничего о книге жалоб и предложений, так что, скорее всего, ни те, ни другие тут не принимаются. А поэтому Чонгук стискивает зубы и двигается вместе с остальными. Может, все не так уж и плохо? Да, это безумно скучно и несколько тупо, но не опасно зато. Нельзя не признать — Чонгук опасался утреннего распределения, ведь их могли сразу отправить в бой. И хотя все тихо, и нигде не гремят орудия, они все-таки на линии фронта, опасность может объявиться в любой момент. Он послушно копает вместе с остальными по указаниям сапера, не ленясь и не слишком перетруждаясь, но в конце концов все равно быстро устает. Несколько человек впереди шеренги перебрасываются словечками, но большая часть только трудится молча, и это угнетает. Он замечает, как капли начинают падать на землю, а потом начинается дождь — пора отложить черенок и спрятаться… Чонгук останавливается и оглядывается по сторонам, ожидая, что все прекратят работу, чтобы не переохладиться ненароком. Однако солдаты вокруг не обращают на это внимания и продолжают работать, и тогда Чонгук закусывает губу. Это напоминает крестьян на полях, которые выходят на работу в любую погоду, и до Чонгука тут же доходит: они все и есть крестьяне и рабочие — самые обычные люди, которые видели условия и похуже. И тогда ему становится очень больно за всех несчастных людей его страны, и за себя тоже. Неужели родители действительно могли отпустить его вот так, в такие ужасные условия? Неужели им, действительно, плевать на него? Чонгук поднимает глаза к небу и жмурится от дождевых капель. Они ведь знали, не могли не знать, как это. Он неожиданно понимает, что совершенно не обязательно погибать в бою — можно слечь от пневмонии или от косого взгляда лейтенанта, можно угодить в пьяную потасовку, проходя мимо. Ужас какой. Столько вещей и столько людей вокруг могут убить по малейшей случайности… От этой мысли его будто парализует — это все по-настоящему. Лопата в руках настоящая, и дождь настоящий, и все допустимые вариации смерти тоже настоящие — более настоящие, чем все остальное. И от этого становится страшно, и хочется домой, туда, где родители отвечали за все, и не нужно было думать ни о еде, ни об окружающих, ни даже о сухой одежде. Внезапно для себя Чонгук оказывается выброшен во взрослый мир, полный ненадежности и непонятной еще ответственности — мир, откуда нет возвращения в светлое, беззаботное детство. От такого игра в войнушку ему надоедает, тут же — можно уже домой? — Эй, как тебя зовут? — окрикивает его инженер, недовольно приближаясь, и Чонгук чертыхается под нос. — Чон, — отвечает он и опускает голову. — Думаешь, ты лучше остальных, Чон? — ядовито интересуется японец. — Нет, нет… Я просто задумался, — говорит Чонгук, опуская полотно в глинистую землю. — Извините. — Меньше думай, Чон, — советует инженер со смешком, разворачиваясь. — До добра это обычно не доводит. Точно, золотые слова. Если бы Чонгук не думал так много, то никогда не оказался бы в такой ситуации. Он тяжело сглатывает и выкидывает горсть земли в сторону. За что боролся, на то и напоролся — никто ведь не заставлял его это делать. И перед глазами внезапно Тэхен, совершенно разбитый, обескураженный новостью о призыве — его Тэхен, который теперь кажется эквивалентом самого дома в этой враждебной обстановке. Думая о нем, Чонгук смахивает грязной рукой невольные слезы и продолжает работать. Как там? Работа — это искупление? Первый день заканчивается легко и быстро — Чонгука попросту вырубает от усталости еще до ужина. Второй день проходит хуже и медленнее — темп падает, потому что в руках и ногах слабость. На третий день от изнеможения Чонгук перестает понимать, что происходит. В этом он ощутимо проигрывает большинству — простолюдины привыкли к тяжелому физическому труду, максимумом же Чонгука все эти годы была гимнастика. Проходит месяц, и он чувствует, как увеличивается тело — в основном руки и плечи, а еще спина — он становится мускулистым, будто, реально, на полях работал. Дождит, на самом деле, редко, чаще светит осеннее, но все еще греющее солнце, так что от его прекрасной аристократической бледности тоже ничего не остается. Чонгук становится этаким «нормальным деревенским парнем» и даже приживается среди солдат, правда, все так же не распространяясь о происхождении. Вместо этого он выдумывает историю, что все детство был очень больным и поэтому так слаб. За один-единственный месяц он меняется так, что сам бы себя не узнал. Впрочем, сам-то Чонгук не знает, что прошло уже почти четыре недели — он совершенно потерял ощущение времени. И если в начале он работал, думая, какие письма напишет Тэхену, как в деталях расскажет о местных тяготах, то теперь все это кажется чем-то далеким. Жизнь сократилась до очень простых наслаждений: до подушки под головой, сытного ужина да редкой рюмки (все-таки русской) водки. Качественный сон — вообще самое ценное, что существует, и иногда по утрам Чонгук поднимается такой, будто возвращается из далекого путешествия. Теперь он может понять, почему некоторые живут так всю жизнь. Не только потому, что общество не позволяет подняться — потому, что с таким стилем жизни не нужно искать избыточные смыслы. И когда все вроде оказывается на местах и больше не нужно привыкать, ситуация снова меняется — пятнадцатого октября 1904 года их раньше освобождают, а шестнадцатого вместо работы лейтенант Нагаи сообщает новости: завтра генерал планирует общую атаку, а значит, игры закончились и теперь все они отправятся на поддержку собратьев, что весь сентябрь героически осаждали крепость во второй раз. — Лопаты больше не понадобятся, ребята, — сообщает он с улыбкой. — Приходит время винтовок. Время это не приходит — скорее, весь мир теперь живет в этом времени, когда каждый следующий день может оказаться днем всеобщей войны. Получать приказ о наступлении — совсем не то, что этот приказ предвкушать, пусть и в течение долгих недель. Это его первый бой, но никто явно не собирается читать лекции о том, как на него набраться мужества. Впрочем, нужно ли мужество? Накануне, лежа в палатке, Чонгук не думает ни о родной стране, ни о родителях, ни о Тэхене. Слушая, как новый дождь бьет по тенту палатки, Чонгук впервые за долгие годы молится — искренне, от души, проклиная себя за то, что годами полагал, будто к нему это не относится. Это относится к каждому. На одну ночь Чонгук становится глубоко верующим человеком и вместо сна намаливает себя за все эти годы отсутствия в духовном мире — не забывает даже о боге христиан, что в последние годы находит все большее распространение среди корейцев. Вдруг хоть один услышит? Он засыпает с первыми лучами рассвета и спит в общей сложности всего два часа до того, как над лагерем разносится сигнал к подъему. Всех их проинструктировали накануне, и Чонгук знает, что пришла пора надеть форменный китель, который он ни разу не брал на земляные работы. Трясущимися от недосыпа руками он застегивает пуговицы, зачем-то кладет во внутренний карман свой несчастный блокнотик и вываливается из палатки, готовый служить отечеству — какому угодно, только скажите. Снаружи пасмурно и прохладно, и все холодно-влажное от ночного дождя. Вокруг все еще стоит утренний туман, а трава под ногами покрыта росой, и Чонгук впервые обращает внимание на природу вокруг лагеря — на кроны деревьев и пейзаж залива, что проглядывается вдалеке за ними. Красиво. Хотелось бы нарисовать. Ничего бы, разумеется, не получилось — Чонгук далек от уровня настоящего художника, но хотя бы попытаться! Жаль, нет времени. Он поднимает глаза и видит стайку птиц, стремящуюся на юг. Им до всего этого нет дела, им не нужно в бой, и этому можно только позавидовать. Бывает же, а. Он пропускает завтрак от ощущения, что его сейчас вывернет прямо тут, за очередной палаткой, и среди первых отправляется на сбор, где уже многие при параде — в форме и с винтовками, стоят ровно, будто собрались на праздник, а не на массовое убийство. Чонгук занимает свое место в одном из стройных рядов и ловит странное ощущение, будто всех этих людей он видит в последний раз, будто судьба их предрешена, и от этого кровь начинает стучать в висках, и все плывет перед глазами, и напутственная речь лейтенанта звучит непонятно, словно бессвязный набор японских фраз. Фраз, что проходят мимо так, что Чонгук не понимает их смысла. Он совершенно отдаляется от происходящего, и в этом есть что-то от рокового, пугающего предвидения, как будто он уже все знает. Будто заранее знает, что его пехотная рота номер семь будет разбита одной из первых, а вся третья осада Порт-Артура закончится полным разгромом японцев. Разгромом, который, не остановит генерала Ноги — тот многим позже осознает величину трагедии и в далеком 1912 совершит сэппуку от чувства вины перед своим народом. Нет, получив после разгрома подкрепление в лице еще одной дивизии, через два месяца, в декабре 1904-го он все-таки возьмет крепость штурмом — буквально проложив к ней дорогу из трупов. Вот только Чон Чонгук уже не будет при этом присутствовать, и никакие молитвы этому не помогут. Сказать, что Чон Чонгуку теперь не до участия в войне — ничего не сказать. Для этого Чон Чонгук теперь слишком занят.