avalanches

полчаса отведенные на войну я проспал — ты любила меня во сне (с)

— Ну, как это было? — интересуется Юнги, но Чонгук воздерживается от комментариев — вместо этого он в очередной раз приподнимается с футона, чтобы проблеваться в кем-то любезно принесенное ведро. Настроение: специфическое. Было бы смешно, если бы не было так грустно. — Отвратительно, — отрезает Чонгук прежде, чем глубоко вдохнуть. Кажется, подавил очередной приступ. Юнги проявляет великодушие и ничего не говорит. Видит, что Чонгуку и без того херово. Сам же Чонгук жалеет, что не помер накануне — говорят, можно выпить столько, что тут же откинешься. Чонгуку, по ощущениям, оставалось совсем немного. И теперь его одолевает то, что в народе называют «похмельем». Хотя это слово кажется таким безобидным, что суть происходящего в него не помещается. Вряд ли это вообще можно уместить в слова. Разве что в одно огромное «плохо». Юнги посмеивается над ним, но не жалеет, как сделал бы любой другой на его месте. Только сидит рядом и говорит иногда, что Чонгук сам виноват, что не следил за собой. — Я даже не знал, что бывает настолько плохо! — тот наконец не выдерживает этих комментариев. — Ну, теперь знаешь, — резонно подмечает Юнги. Он сидит у футона Чонгука и покровительственно поглядывает на него. Смерть не является достаточным оправданием — стоит Чонгуку чуть-чуть прийти в себя, как Юнги сообщает: — От службы это тебя не освобождает. Нам нужно готовиться к наступлению, а инвентаризация еще не закончена. — Но мы идем по графику, — стонет Чонгук, зная, что переубеждать капитана бесполезно. — Именно, — соглашается Юнги. — И чтобы это продолжалось, нам нужно сегодня поднажать как следует. Вставай, — и, поднявшись, легонько пинает в бедро. Дружеский вдохновляющий пинок. Чонгуку очень плохо, но он знает, что приказы начальства не обсуждаются. Когда Юнги выходит из комнаты, он переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку и обессиленно мычит. От безысходности. Юнги мог бы пожалеть его, если бы захотел. Но каждый знает: жалеть никого Юнги не будет. Не по-самурайски это. Чонгук надеется, что тот факт, что напился он так в первый раз в жизни, оправдывает его в глазах старшего — позор не так велик. Все-таки попойка — обычный обряд посвящения в рядах моряков. Невзирая на состояние, Юнги отправляет его исполнять поручения. Только от корреспонденции освобождает — после того, как перечитывает два письма, что успел надиктовать за утро. Каким бы талантливым в письме Чонгук ни был, сегодня он с этим не справляется. Так что Юнги посылает его в город, бегать по пристаням да канцеляриям. Раньше Чонгук думал, что на высоких чинах только и делают, что плюют в потолок, но теперь выясняется, что и один корабль вывести в море — целая волокита. И это при условии, что все работает исправно — без проволочек. В реальности без них не обойтись. Вываливаясь на залитую солнцем улицу, Чонгук тихо ругается на себя и на Юнги — нашел, называется, время воспитывать. И не боится же, что Чонгук своим внешним видом опозорит флот. Преподнести урок важнее. Типично-японский урок. И это работает, потому что Чонгук уже знает — он никогда в жизни больше не будет столько пить. И сколько бы он в сердцах ни ругал Юнги, Чонгук знает, что у любого другого капитана наказание было бы куда серьезней. Он шагает по центральной улице медленно, будто боясь поднять пыль. И ощущение, что мир вокруг движется медленнее, чем обычно — или же это Чонгук так медленно соображает? Или попросту медленно воспринимает действительность? Вокруг происходит слишком много всего, будто зрение и слух вдруг обострились — люди говорят слишком громко, лошади слишком звонко цокают по мостовой, и все вокруг трещит, и голова раскалывается — а еще и это ужасное солнце над головой, что уже близится к зениту от того, как поздно начался рабочий день… Чонгук не различает речь вокруг, хотя говорят явно на японском. Кажется, он забыл все, что знал до того. Юнги милостиво написал ему все, что нужно сделать сегодня, не на бумажке даже, а прямо на ладони — сказал, что иначе тот потеряет. Хорошо, что с деньгами сегодня работать не надо. А может, Юнги просто решил сегодня такое не поручать. У Чонгука все еще в голове не укладывается, как тот мог выпустить его в люди в таком состоянии. Человек иногда способен на невиданную жестокость. Но если Чонгук не падает на ходу, все еще не так плохо? Не падать-то, может, и не падает, но спотыкается регулярно. Все кружится перед глазами, и кое-как, на минималках, Чонгук справляется с половиной заданий — все из разряда «взять — принести бумажки», почти даже не пришлось разговаривать. Забота от Мин Юнги-таки прослеживается. Но Чонгука так мутит, что он не может оценить по достоинству. По дороге домой он присаживается на помосте веранды какого-то дома, вдалеке от входных дверей, и тихонько прикладывается к деревянной опоре, держащей крышу. Не в силах совладать с собой, он засыпает — как под хрупкий лед проваливается, и мир вокруг тут же стихает, и становится спокойно, и хотя голова все еще кружится, Чонгук быстро успокаивается. Утром такое было невозможно — кружилось вокруг так, что приходилось ставить ладонь на пол, только чтобы напомнить себе, в какой плоскости находится земля. Так что сейчас это так, цветочки. И можно уснуть, ни о чем не думая. Рабочий день проходит интересно. Чонгуку снится, что у него есть дорогие запонки из Британии, а потом — что кто-то судит его за предательство чего-то и кого-то, что должно считаться родиной, но ею упорно не является. Но этих странных, пророческих снов Чонгук не запоминает — он мирно дремлет себе, и никто не обращает на него внимание, и не делает замечаний, что здорово — не хотелось бы в таком виде кому-то запоминаться. Он просыпается на закате, когда небо заходится розовым и светло-фиолетовым, сообщая о наступлении ночи. И тогда, поднимаясь и кое-как добираясь домой, он залпом выпивает кувшин воды, а потом, полуживой, валится на кровать прямо так, в форме, и тут же отрубается. Только на следующее утро его мышление приходит в подобие порядка — до того, вчера, он мог думать только о том, как плохо себя чувствует. Но теперь все произошедшее выстраивается в стройную последовательность, и от стыда за прошлые сутки он больно бьет себя по лбу ладонью — повезло, что Юнги не распрощался с ним сразу же… Чонгук только теперь думает над тем, что сделал — о той девушке и о своем «первом разе», прошедшем так несуразно, скомкано и, надо признать, приятно. Это низко и очень неловко, но физически… Это было здорово. Но так низко… — Не вини себя за это, Чонгук, — говорит Юнги, будто читая его мысли — целиком или только часть. Вероятно, заметил, что помощник за столом напротив отвлекся от работы. Он добавляет: — Теперь ты знаешь, что так напиваться не следует. Но то, что было, не изменить. А потому чувство вины все равно ни к чему не приводит. Главное — сделать выводы. И продолжать жить дальше. Чонгук туповато глядит на него, переваривая сказанное, и потом лишь коротко кивает, и возвращается к бумагам. Вряд ли Юнги понимает, какие чувства приплетаются сюда в его случае. Но за внимание он признателен. Разве можно мечтать о каком-то другом капитане, когда у тебя уже есть такой? За время в Нагасаки Чонгук успел понять, что в кругах военных Юнги очень почитаем и что служить у него — хорошо. Лишь то, как Юнги держит себя, как разговаривает, вызывает почтение. И Чонгук знает, что он не всем нравится, но у всех вызывает уважение. И это — гораздо важнее, потому что нельзя контролировать, кому ты нравишься, а кому нет — чего бы ты ни делал, всегда найдутся люди, которым это не по душе. С уважением по-другому. Уважение окружающих зависит лишь от тебя самого. Чонгук удивительно быстро справляется с рабочими задачами и пораньше отправляется в город, чтобы отправить все письма. «Удивительно» — потому что он никак не ожидал от себя продуктивной работы после вчерашнего. Но ощущение, будто он хорошо отдохнул и теперь может работать с новой энергией. Он освобождается рано — так, что находит время и на самого себя. На самого себя и на то письмо, что уже так долго оттягивает внутренний карман кителя. Чонгук выбирается на долгую прогулку по прибрежным холмам, куда редко заносит городских. Он пару раз уже бывал здесь, но ни разу не уходил надолго — не так, чтобы совсем изолироваться от суматохи будней. И теперь, вот, выдался шанс! Чонгук глядит на море. Вдали виднеются острова Гото, на которых, вероятно, тоже кипит жизнь, и чиновники переносят бумажки из одних домов в другие. Юнги рассказывал, что когда-то там располагалась крупнейшая база японских пиратов. Но теперь все спокойно — согласие и порядок, и все слушаются императора Муцухито. Чонгук глядит вдаль, но видит только острова Гото — даже если бы и было возможно человеческими глазами увидеть отсюда далекий Чеджудо, они бы закрывали его. Чертова Япония повсюду, куда ни взгляни. Это странно, очень странно ощущать, но Чонгук скучает по дому — скучает по родным лицам и родному языку. И хотя говорить на японском теперь так же привычно, как дышать, он скучает, скучает, скучает по всему — по культуре, по родителям, по Тэхену и по собственной идентичности, которую уже не восстановить. Он не помнит, кто он. Не помнит, кем был там, дома. Помнит только, что там все было понятно, а здесь его голова превратилась в огромный воздушный шар, и все там внутри летает, и принимает самые невероятные формы и интерпретации. Как же тяжело! Все изменилось. Все стало совсем другим! В этих сумбурных размышлениях Чонгук отыскивает место на берегу и усаживается на один из валунов. Местные бывают здесь редко, так что он уверен, что наконец один. Только он да это бескрайнее мировое море. И как же странно называть их морями и океанами, если все это — одна и та же вода, которой так много. Гораздо больше, чем земли, что кажется бесконечной. Если бы только найти лодку да махнуть на все, выйти в открытое море… Пропасть, а потом вернуться — потрепанным, но живым. Насколько это опаснее войны — вот так прыгнуть в океан? Или это то же самое? Чонгук смотрит на море, потому что смотреть здесь больше не на что. Это острова. И с них не сбежать. Он никогда еще не проводил так много времени на островах. Всегда было понимание, что вокруг земля, и она не закончится. Но на острове, даже на большом, остается ощущение, что ты заперт — и не нужно обходить по периметру, чтобы чувствовать: выхода нет. Остается только играть по правилам, которые были придуманы задолго до того, как ты принял участие. Он ловит себя на том, что избегает письма — находит себя в ностальгии и каких угодно размышлениях, только не в тех, в каких нужно. Чонгук вздыхает и тянется в карман, достает конверт и смотрит на него некоторое время, будто ожидая подсказки или сигнала к действию. Но этого не происходит, и тогда Чонгук достает письмо из вскрытого конверта. Жаль, что Юнги не оставил ему возможности открыть конверт самому. Чонгук разворачивает письмо и читает его, медленно скользя взглядом по родным буквам. Он читает его один раз, потом второй, и прежде, чем читать третий, снова поднимает глаза к воде, а ладонь прикладывает к груди — там, где бешено стучит сердце. Словно ладонь может сдержать это странное, пугающее ощущение, будто сердце вот-вот разорвется — выпрыгнет из груди. Чонгуку больно и странно от написанного, и он горько хмурится, и снова опускает глаза на ровно выведенные буквы, не обращая внимания на то, как с годами улучшился неумелый почерк. Дочитав в третий раз, он откладывает письмо в сторону и долго, удрученно трет лицо, словно это поможет взбодриться. И не понимает, что ничего не поможет, потому что ситуация слишком сложная — все происходящее слишком сложно, чтобы уместить в голове. Но шум близкого моря успокаивает и навевает тихую тоску. Чонгук отрешенно оглядывает выброшенные на берег водоросли, отмечающие линию прибоя, и думает о том, сколько времени прошло уже вот так, бездумно порознь, в такой боли, от какой только и остается изолироваться, потому что ее не вынести. По крайней мере, в здравом уме. Он оглядывает морской пейзаж и замечает далекие рыболовецкие лодки. Старые, побитые, будто само время в этом краю состарилось и заржавело. Чонгук нехотя поднимается и бредет дальше, прочь от города. Сам не знает, зачем, но продолжает идти. Он отходит дальше, и забирается на выступ скалы. Снова достает конверт, прячет письмо в карман, рвет конверт — чтобы больше не видно было фамилии Тэхена. А «Тэ» в письме… Это может быть кто угодно. Он бросает клочки с обрыва и смотрит, как ветер подхватывает и уносит их туда, в бескрайний мировой океан, хранящий в себе так много чужих тайн. Ветер касается и его самого, будто приглашая за собой, но Чонгук не ведется — вместо этого запускает пятерню в вольные волосы и отмечает про себя, что не будет стричься пока что. Не до такой степени, как Юнги, но чтобы вступить в офицерский чин с хвостом. На секунду он думает, как просто было бы закрыть глаза и шагнуть в холодную неизвестность — туда, где волны агрессивно вбиваются в каменные глыбы. Но потом понимает: это самое простое. Смерть — самое однозначное и естественное, что может быть в жизни. Она — единственное, в чем в жизни можно быть уверенным. Нельзя быть уверенным в чьем-то рождении, но, если оно все-таки и произошло, смерть не заставит себя ждать. Через год или сто лет, она придет, и она будет проста, как только может быть что-то простое. И самоубийство — настоящее самоубийство, а не то, что делают, чтобы откосить от армии или чтобы вызывать жалость — единственное, в исходе чего можно быть уверенным. А значит, это можно сделать когда угодно. И если это можно сделать когда угодно, то зачем делать сейчас? Он так долго смотрит вниз, что теряется само ощущение происходящего. Если бы он когда-нибудь читал Ницше, то сейчас бы понял, что это и есть тот момент, когда бездна начинает смотреть в ответ. Но Ницше он не читал. И это к лучшему. Читать такое — вообще вредно для здоровья и ни к чему хорошему не приводит. Чонгук снова думает о письме и о Тэхене, и для него все наконец становится на свои места. И то, в чем раньше были редкие сомнения, становится очевидным. Да, Юнги прав насчет значения карьеры, но в этот момент Чонгук снова понимает: карьера для него всегда будет на втором месте, и основной приоритет — это Тэхен. Тэхен — это главное. Тэхен и отношения с ним. Чонгук сам себе кажется слишком маленьким, незрелым для таких взрослых мыслей, но каким-то образом они возникают. Смотря на море, он думает о том, что любит Тэхена. А еще о том, что, судя по письму, Тэхен тоже любит его, невзирая ни на что. Невероятно, непонятно, но это одновременно согревает и делает сильнее. Знание, что ты любишь и любим. И каким-то образом от этого становится легче думать о жизни и о том, что совсем скоро — наступление, и снова придется оказаться в жерле вулкана, надеясь, что извержение не заденет. Чонгук смотрит на море и успокаивается, думая о том, как однажды пересечет это море со всеми его Сциллами и Харибдами и вернется домой. Тогда, на берегу, думать легко и свободно, и даже думать о будущем не страшно — так опьянен Чонгук его перспективами. Но вскоре после чудесной прогулки возвращаются обыкновенные дни, полные подготовки и сборов. Эти обыкновенные дни проходят быстро, как и всякие дни, наглухо забитые делами. И в течение них Чонгук пару раз задается вопросом, что возникает в сравнении с прошлым наступлением: что же все-таки хуже, узнавать накануне или неделю ждать, день и ночь тревожась из-за неопределенности? К тому же в кругах военных шепчутся, что вся эта затея — настоящее самоубийство, невзирая на то, что в последнее время Япония побеждает. Но никогда нельзя знать наверняка. Мотаясь по поручениям Юнги в течение дня или уходя гулять к морю ближе к вечеру, он то и дело натыкается на упрямую мысль: «Может, дезертировать? Вот так просто струсить? И никуда не идти?», и то и дело он отбивается от нее, говоря себе, что это ничего не изменит, что это — однозначная смерть, потому что за дезертирство может быть только одно наказание. Исход наступления близок к однозначной смерти, но все равно оставляет удаче место для маневра. Может, Чонгуку повезет и в этот раз? В последний день Чонгук просыпается рано и больше не может уснуть. Промаявшись в постели с час, он поднимается вместе с солнцем и на цыпочках выскальзывает в коридор спящего дома. Юнги — капитан, так что у них целая половина дома на двоих. Но там, на противоположной стороне, живут чужие люди, и Чонгук не хочет никого разбудить. Он протискивается по коридору и только перед выходом на улицу надевает сапоги. Скорее всего, это его последний день в Нагасаки. И если они и выживут, совсем не факт, что следующее пристанище не будет где-нибудь в Киото или в Токио. Взяв с собой бумагу, карандаш и список дел, что надо сделать в течение дня, он отправляется к скалам побережья, чтобы написать ответ Тэхену. Он до сих пор не знает, что сказать, но это может быть последней возможностью. Чонгук бредет среди камней, находит подходящее место. Садится, кладет перед собой листы, касается карандашом. Пытается сложить пазл. Пытается начать. Но раз за разом касается бумаги и ставит лишь точку, не продолжая. И тогда он бросает эти тщетные попытки и начинает рисовать. Он рисует беспокойную воду и камни, а еще птиц в небе. Это всегда так просто — рисовать птиц. На горизонте одинокие лодки рыбаков и никаких больших кораблей, будто нет здесь войны. Все они стоят левее, в гавани, готовые к последнему бою. Это может быть последним сражением войны или последним сражением для каждого из них — шансы одинаковые. И хотя в народе уважают и почитают адмирала Того, Чонгук больше не верит высоким чинам. Только Юнги, потому что того знает лично. Потому что тот проявил человечность в общении с ним — такую, на какую ни один адмирал не способен. Рисуя, он думает, что завтра им нужно будет обогнуть острова Гото и встретиться с той частью эскадры, которая атакует с японской стороны — один корабль, помимо них, потому что большая часть выйдет со стороны японских баз в Корее. Чонгук немного знает об операции, но со слов Юнги понимает, что из-за внутренних проблем русским стало не до войны на Дальнем востоке и боевой дух существенно снизился. Да и вооружение у них серьезно отстает от японского. И победа, которая даже самому Юнги не так давно казалась невероятной, теперь практически у них в кармане. Но ничего нельзя знать наверняка… Поднимая в очередной раз глаза к морю, Чонгук думает о том, что завершение войны могло бы значить для него. У него хорошее лейтенантское жалование, и у Юнги наверняка можно будет выпросить местечко где-нибудь в Корее — японцев там сейчас очень много. Или съездить домой и привезти Тэхена в Японию? Впрочем, с чего Тэхену на такое соглашаться, будто какой-то офицерской жене? И что он тут будет делать? Но тогда возникает резонный вопрос: а там-то он что делает? Учится? Но чему можно научиться по книгам? Чонгук снова смотрит на море и вспоминает, как они бегали по пляжу, когда еще не было ни войны, ни очевидных чувств, ни каких-либо сложностей. Он вспоминает обнаженные тела и теплую воду, а еще смех и беготню — эти вечные «кто первый», на которые они так любили тратить бесценное время. Чонгук жалеет, что не пользовался возможностью рассматривать Тэхена — тогда он старался не задерживать взгляд на нем обнаженном, словно в этом есть что-то неправильное, будто смотреть даже из чистого любопытства запрещено кем-то свыше. Теперь он жалеет об этом. О том, что позволял каким-то глупым идеям определять качество его дней и ночей. О том, что не был уверен в себе и в своих чувствах. О том, что думал, будто кто-то имеет право диктовать, как и кого любить. Никто не имеет такого права. Любовь — дело двоих, и никто иной не имеет к этому отношения. И если кто-то и думает, что имеет, то бороться надо не с собой, таким неправильным, а с ним — с этим «кем-то», претендующим на обладание безусловной истиной. Безусловная истина такова: никто не знает, как правильно, и каждый старается, как может, привести реальность вокруг в подобие порядка. Никто не знает, как правильно. А значит, «правильного» не существует. Существует лишь то, что лучше всего работает для тебя — до тех пор, пока оно прямо не вредит окружающим. Чонгук жалеет о том, что мечтал о флоте и думал, что армия — это выход. Он думает, что желать нужно осторожнее, вдумчивее. Чонгук ловит себя на том, что долго уже пялится на море в раздумьях, и тогда, закусывая губу, возвращается к работе. Рисунок выходит хорошим и детальным — такого не сложно достичь, когда никуда не торопишься. Он много хотел бы сказать Тэхену, но не знает, как. И дело не в том, что он уже плохо помнит, как правильно говорить на корейском. Он не знает, как выразить то, что чувствует — слов таких попросту не придумано. Вместо этого он хотел бы коснуться Тэхена, приблизиться к нему и крепко прижать к себе, губами встречая его губы. Раздеть и уложить на одеяла в его маленькой оранжерее в сердце огромного семейного сада, а потом покрыть поцелуями все его тело, и совсем не торопиться — не так как это было тогда, с японской девушкой. Не торопиться. Быть медленным, нежным, потому что Тэхен заслуживает этого — потому что Чонгук хочет этого с Тэхеном. Невиданного еще наслаждения процессом. От одних мыслей он возбуждается, и это сладко и больно одновременно. Он хочет Тэхена так, как еще никогда не хотел. Будто с кем-то другим это легко и бесполезно. Будто единственный, кого вообще можно хотеть — это Тэхен. Нижняя губа теперь прокушена до крови и сильно болит, а рисунок совсем не радует. Чонгук злится, словно ребенок, который остался без игрушки. Злится на себя, на время и на войну, которые так невыносимо отдалили его от Тэхена. Рисовать больше не хочется — все это кажется пустым. Закончив, он пишет простое: «Я в пути» и сворачивает лист вчетверо. Он в пути. Он в пути домой, чего бы это ни стоило. Чонгук приходит на почту первым и тут же отправляет письмо — раньше вставать к открытию было мучением, но теперь это легко и радостно. Он даже не думает отправить весточку родителям. В их отношениях все еще тянется холодная война, и Чонгук не уверен, что дома его кто-то ждет. Отказ от сына — не такая уж и редкость, да еще и за подобное непослушание… Другое дело, что сын единственный. После почты он отправляется на корабль и там долго сверяет со списками инвентарь, по мелочам советуясь с командой. Он попал в хороший экипаж — видно, Юнги содержит ребят в достатке и относится к ним с уважением. И, зная, что он участвует в выборе людей, чего никто никогда не делает, Чонгук понимает, почему они относятся к нему хорошо и подходят к службе ответственно. Хороший лидер — половина успеха команды. Чонгук старается больше не думать о Тэхене, потому что думать невыносимо, потому что у него все еще есть обязательства перед этим кораблем и командой, перед Юнги. Все они, словно шестеренки сложного механизма, взаимосвязаны — успех зависит от Чонгука в такой же степени, в какой зависит от каждого участника. И мысли о Тэхене… Ну, они отвлекают. Заводят совсем не в ту сторону, в какую надо бы перед сражением. Как и полагается молодому джентльмену, Чонгук все еще под впечатлением от близости и может думать только о телесном. О том, как это было бы — как это будет — с Тэхеном. Пару раз Чонгук останавливается, чтобы собраться с мыслями, но потом ему все-таки удается отогнать от себя это наваждение с золотыми волосами да искусанными губами, которые можно целовать так долго, как только пожелаешь. Ему удается, так что остаток дня проходит сносно и продуктивно. Чонгук дает себе слово, что подумает о Тэхене позже — на пути домой. Когда все это будет позади. Его последняя встреча в магистрате обламывается, и Чонгук решает, что отчет можно сдать и после того, как они вернутся с поля боя. А если не вернутся, то его всяко найдут, когда будут разбирать вещи Юнги. О — оптимизм. Чонгук освобождается раньше и чуть ли не вприпрыжку несется домой. Целый вечер освободился, и можно будет собраться с мыслями, а потом как следует выспаться перед важным днем. Он очень радуется, возвращаясь домой раньше необходимого. Какими бы ни были обстоятельства, а он уже успел привыкнуть к их квартире. Являясь помощником капитана, успеваешь привыкнуть к роскоши. Чонгук уже не представляет себе, как это — быть обыкновенным рядовым и жить в отвратных условиях. Но он все еще благодарен Юнги за всю непонятную благосклонность, что тот ему оказывает. Он возвращается раньше необходимого — раньше нужного — раньше допустимого. Но сам понимает это слишком поздно, только когда закрывает за собой дверь. И, слыша, что происходит внутри, Чонгук невольно радуется, что дорогие раздвижные двери делают совсем немного шума. Не хотелось бы отвлекать двух людей, явно проживающих очень важный момент вдвоем. И было бы это ужасно неловко. Вначале кажется, что в личной спальне Юнги кто-то дерется, но Чонгук очень быстро понимает, что это за драка. Та драка, в которой победителей всегда двое. До недавнего времени он не имел и представления, но теперь знает, как это бывает. Знает, что означают эти звуки, вплетающиеся в мерную, чрезвычайно четкую последовательность. Последовательность, деленную равными промежутками тишины, будто секундами между ударами колокола. И эти сладкие стоны… Юнги никогда не говорил, что у него есть кто-то. Чонгук хочет уйти, но любопытство берет верх, как на крючке тащит его вперед. Он не снимает своих лейтенантских сапог, вместо этого просто ступает тише, осторожнее, медленнее. Но посреди пути к двери все-таки останавливается и аккуратно стягивает их, ни единым шорохом не оповещая о своем присутствии. Все это так хорошо слышно в коридоре не только из-за того, что тонкие стены южных домов не отличаются звукоизоляцией — дверь в комнату Юнги приоткрыта. Под звуки вздохов и шлепков кожи о кожу, Чонгук проигрывает битву с самим собой — со всеми своими представлениями о морали — и заглядывает в комнату через щелку. И в то же мгновение Юнги изнеможенно, тяжело стонет, и опускается обессиленно, закрывая даму на футоне от взора нечаянного соглядатая. Даму, так Чонгук думает, прежде чем слышит явно неженское, очень знакомое: — Знаешь, что офицеры говорят о девушках? — голосом Чимина. Чонгуку кажется, что ему послышалось, но глаза все равно округляются в удивлении. — Что же… — обессиленно бормочет Юнги так, что почти не разобрать. Он тяжело дышит, отходя от оргазма. — Говорят офицеры о девушках? — Что из Нагои они самые красивые, — Чимин обнимает Юнги за плечи и поглаживает по спине, словно успокаивая. Чонгук до сих пор не верит, но очень сложно не верить глазам — сложнее поверить, что все это время не замечал. Чимин добавляет: — Но я думаю, это не только о девушках… И на этих словах Чонгук, словно не в себе, отшатывается от двери и больше не смотрит — усилием воли заставляет себя отвернуться. Он и раньше их подслушивал, но это — новый уровень, и за это он уже может нехило так отхватить. Юнги не должен знать, что Чонгук знает. Будто контуженный, он закрывает глаза. Весь мир переворачивается с ног на голову. А может, останавливается и забывает, как двигаться дальше. Еще тише, чем пришел, Чонгук уходит — это занимает у него гораздо больше времени, но он хорошо знает каждую дощечку в этом коридоре, а потому даже в этом тумане не наступает ни на одну скрипучую. Уходит незамеченным под тихий разговор Юнги и Чимина — уже не слышно, о чем он, но Чонгук и не напрягается, чтобы услышать — его не оставляет ощущение, что он знает то, чего не должен. Что он располагает чужой тайной, на которую не имеет права. Такое же чувство уже посещало его, но он не может вспомнить, когда. Сапоги он надевает уже у выхода из дома, на безопасной территории, и потом быстрыми шагами направляется в сторону побережья, к хорошо знакомым камням. До сих пор будто оглушенный взрывом, он не может понять всего, но кое-что понимает точно: теперь он отлично понимает, почему Юнги не сдал его. Чонгук поднимает голову, только оказавшись на берегу. Он глядит на горизонт, далекий и ровный. Ровный, как выглаженная постель. И такой же ровный, как острие лезвия, по которому все они ходят.