avalanches

Эта опасная искра между ними угасает, но не окончательно — повисает в воздухе легким напряжением и сладостной интригой. На время ожидания они выбираются на улицу, в огромный сад госпожи Ким, и Чонгук ловит себя на том, что совершенно не знает, как начать разговор — какую-то цивилизованную беседу, что ли. Он так скучал по Тэхену, так много думал о нем, так много разговаривал с ним в своей голове, что теперь не знает, как и с чего начать. И нужно ли начинать, если даже идти рядом с ним в тишине — так приятно и умиротворенно, как может быть только с очень близким человеком. И ощущение, будто Тэхен и сам не знает, как быть. Он до сих пор не может проверить в то, что происходит. Чонгук думает, что впредь всегда будет предупреждать в подобных ситуациях. Чонгук думает о том, как всяко сообщит Тэхену, если снова будет возвращаться с войны, и совсем не обращает внимания на то, как буднично об этом думает. — И… Давно ты… Вернулся в страну? — интересуется Тэхен, похоже, откопавший что-то нейтральное, за что можно зацепиться. — Несколько дней назад, — отвечает Чонгук, косясь на него. Тэхен идет, глядя под ноги, и Чонгук, заглядевшись, больно спотыкается о корень какого-то старого дерева. Тэхен то ли не замечает, то ли не придает этому значения. Чонгук добавляет: — Мы были в наступлении, и после этого было ближе возвращаться в лагерь на полуострове… — В наступлении? — удивляется Тэхен, будто ходить в наступление — последнее, что стал бы делать солдат на войне. — Да, около Цусимских островов, — отвечает Чонгук. — Мы победили, и капитан отпустил меня домой. Конечно, они снова призовут меня, если что-то изменится, но все говорят, что война закончена — у русских не осталось флота. Даже того, что был пригнан из Балтийского моря. Им больше нечем нам ответить, так что вскоре будет подписан мирный договор. Япония победит передовую западную державу. Неплохо, а? — «Нечем вам ответить», да, — невесело улыбается Тэхен. — Мир, точно, сильно изменится. Чонгук понимает, что машинально использовал это «нам» — за это чудесное время в компании Юнги и его экипажа Чонгук привык считать себя их частью и забыл, что он — не японец. Впрочем, то, что он не японец, и к лучшему — Чонгук помнит, как сильно Тэхен их недолюбливает. — И… Как ты? Что нового? — он поскорей заминает неприятную тему. — Проще перечислить старое, — Тэхен улыбается, глядя на него. Очаровательно. Чонгук удивляется сам себе: как вообще кто-то может нравиться настолько? Не помешательство ли это? Он хочет прикоснуться к нему, а потом поцеловать — до того, что готов пожертвовать разговорами. — Родители отбыли к Сокджин-хену, и это к лучшему. Маме там лучше, а отец меньше будет переживать. Япония, может, и позволяет Англии собой вертеть, но отношение к ее подданным здесь не слишком хорошее. Я слышал, в Токио с этим лучше, — и после продолжительной паузы добавляет: — Но мы не в Токио. Снова повисает молчание, они оба обдумывают сказанное. И в последней фразе каждый придает свое значение. Чонгук отмечает, что Тэхен стал гораздо более задумчивым, чем раньше. И это не потому, что они не виделись, нет — что-то серьезное и далекое появилось в его лице. Словно бы за время отсутствия Чонгука Тэхен решительно повзрослел. — Почему ты не поехал с ними? — спрашивает Чонгук, догадываясь, каков будет ответ. — Там всяко было бы безопаснее, и язык ты знаешь. — А ты как думаешь? — интересуется Тэхен и, сам того не замечая, останавливается. Чонгук тоже останавливается и глядит на него. — Только смутные предположения, — он врет, и они оба это знают. — Я не поехал, потому что ждал тебя, — это Тэхен говорит без улыбки, но глядя так проницательно, что Чонгук не может глаз отвести, но это и не нужно — они уже за той гранью, когда это необходимо. Они стоят посреди сада и смотрят друг на друга. — Я не мог уехать, — сердце пропускает в удар, и Чонгук знает, что не может больше сопротивляться. — Да и нужно же было кому-то приглядывать за… «Домом» Тэхен уже не успевает договорить — Чонгук касается его лица ладонями и целует, будто придерживая за голову. Он не знает, в чем такая срочность — просто вдруг стало невозможно не делать этого, не целовать его. Тэхен отвечает с такой силой, будто все это время старался не думать о том, чтобы точно так же заткнуть самого Чонгука. Цивилизованные беседы, как же. Руки Тэхена на его коже, его губы — к губам Чонгука. — Я ждал тебя и мечтал о том… — шепчет Тэхен, прерываясь и снова падая в эту эйфорию: — Что ты сделаешь со мной, когда вернешься… — И что я сделаю? — интересуется Чонгук, покрывая легкими поцелуями его щеку. — Поцелуешь меня, как раньше, — отвечает Тэхен так, что еле слышно, и тихо стонет от того, как Чонгук опускается к шее. — А потом, позже, возьмешь меня… От такой искренности по телу Чонгука пробегает волна — он не смог бы так открыто сказать подобное, но это… Будоражит. Он с жадностью целует шею Тэ-Тэ, стараясь не причинить боли. — Как? — спрашивает он. — Я не знаю… Я никогда не…. — и Чонгук про себя добавляет «пробовал». — Так, как это делают люди, которые очень хотят друг друга. — С этим проблем не будет, — шепотом гарантирует Чонгук в изнеженную шею. — Я хочу тебя. Так давно… Ох, Тэ-Тэ, — он возвращается к губам и, прежде, чем поцеловать, добавляет: — Нежно, — чтобы ему не было больно — только хорошо. Они оба млеют от близости, и Чонгуку кажется, что еще чуть-чуть, и он разложит Тэхена прямо здесь, на траве в саду. — Подожди, — кажется, Тэхену в голову приходит та же мысль. — Нас наверняка уже ждут к ужину. Давай… — Продолжим позже, — подсказывает Чонгук, видя, насколько Тэхен дезориентирован. Растрепанный и рассеянный. Да и сам Чонгук не лучше. — Да, — говорит Тэхен. — Ночью. Чонгук соглашается, поражаясь, насколько сильны на них обоих кандалы социальных норм и здравого смысла. Но эта спокойная размеренность привносит свой шарм. Похоже, так даже лучше. Тэхен выскальзывает из его рук, и кивком приглашает обратно, в сторону дома. Перед трапезой он отдает приказ запрячь двух лошадей, чтобы прокатиться вдвоем, как в старые-добрые. Чонгук устал после дороги, но одна маленькая прогулка ему не повредит. Они приходят к ужину, но голодный Чонгук практически не обращает на еду внимания. Он ест невнимательно, разглядывая Тэхена, который рассказывает об изменениях в стране. Оказывается, японцы за это время по-настоящему облюбовали полуостров и чувствуют себя здесь, как дома. Громких насильственных преступлений не было, только так, мелкие пакости. Но ощущение, что к этому однажды дойдет — тем более, если они выиграли войну. Корея становится все более зависима экономически, и это напрягает. — Хорошо, что в детстве мы не китайский учили, — безрадостно заключает Тэхен. — Так-то хоть можем понимать, о чем они говорят и чего от нас хотят. — Но они очень дезорганизованы, как я слышал, — говорит Чонгук. — То есть, нет какого-то одного штаба или чего-то такого, который имел бы реальную политическую силу. — Нет, но, говорят, скоро появится… Я не знаю. Кажется, что все это происходит не здесь, а в другом месте. Как будто я просто узнаю новости, а сам далеко, аж за пределами страны, — он делает паузу, глядя в свою тарелку. — Но это ведь не так. Это влияет на каждого… И это так неприятно. И бессилие это такое… Дурацкое, ох. Понимание, что твою страну захватывают, а ты ничего не можешь с этим сделать — и никто не может. — «Захватывают»? — переспрашивает Чонгук. — Думаешь, все так серьезно? — По ощущениям, — Тэхен пожимает плечами. — Надеюсь, что преувеличиваю. Надеюсь, что они уйдут после подписания мирного договора. Но слишком на это не рассчитываю. Очень уж им тут нравится. Чонгук слушает его, но не спешит поддаваться той же панике. Нужно немного оглядеться, понять, что тут вообще происходит. Но ему нравится слушать Тэхена — то, как тот формулирует мысли по ходу разговора, как уточняет и объясняет. Чонгук понимает, что по этому и скучал — по возможности слушать его, участвовать в развитии его идей. Он оставляет за собой право не делать поспешных выводов. Да сейчас Чонгук и не способен: он концентрируется только на Тэхене и на том, как тот говорит о чем-то важном. Обоюдное напряжение, так мудро отложенное до ночи, снова возникает между ними в паузах и простых движениях, что вдруг становятся неловкими. Потребность невозможно отложить до вечера — она уже есть, и для них обоих она только нарастает. Ситуация комическая: им обоим все тяжелее становится смотреть друг на друга, но оба делают вид, что все в порядке. Заканчивая с обедом, они отправляются в конюшню за лошадьми, а оттуда — прямиком за ворота. Тэхен так легко держится на лошади, что сразу выдает гражданского, которому не нужно держать за плечами винтовку. И сидит при этом так величественно, и кажется таким далеким от армейских реалий, что Чонгук вспоминает: верховая езда существует и вне фронта — она даже может быть приятна. Он отвык от всего этого — от простой бытовой реальности поместной жизни, от жизни вне города, вне каких-либо событий — вне суеты. Живя вот так, он не задумывался о том, насколько его обстоятельства отличаются от тех, в которых обычно живут люди. Сперва Чонгук и Тэхен едут молча, на одном уровне — оба ведут лошадей рысью, говоря чуть ли не о погоде — а погода, действительно, хороша, как всегда бывает дома в мае. Типичные ежегодные ливни придут только в июле, а потому май и июнь — лучшее время для таких прогулок. Правда, на улице уже темно, но стоит только отъехать от огней поместья, и становится хорошо видно в темноте. Да и солнце все еще дает о себе знать легкой поволокой ближе к горизонту. Но Чонгук слишком увлекается созерцанием природы — до того, что упускает момент, когда Тэхен вдруг поднимает лошадь в галоп и тут же обгоняет его, да с такой прытью, будто хочет сбежать. Как бы не так. Чонгук тут же пускается следом, и от того, как смеется Тэхен, что-то в нем закипает в этой необходимости: догнать и перегнать, остановить… Но Тэхен несется так, будто настроен серьезно. Как в старые-добрые, когда они постоянно носились наперегонки. Тэхен вырывается вперед — существенно так, провоцируя. Он гонит, дразня, вынуждая гнаться следом. Но Чонгук так измотался за день, что совершенно не поспевает — просто сил уже нет, и Тэхен кажется куда более искусным ездоком. И сначала Чонгук тоже смеется, но потом это начинает раздражать — злить и раззадоривать. Это попросту выводит из себя. И уже совсем скоро Чонгук чувствует, будто кровь кипит у него в жилах — давненько он такого не испытывал. У редкого пролеска впереди Тэхен делает вид, будто притормаживает, но стоит только поверить — устремляется вперед еще быстрее. И это — совсем не те догонялки, в которые они играли, будучи детьми. Это больше похоже на охоту, на игру, на борьбу за выживание, и весь мир сводится до одного светлого в темноте силуэта впереди. Будто весь смысл сейчас сосредоточен в одном-единственном «догнать Тэхена», и все мысли становятся четкими и однозначными. Чонгук несется за ним, забывая об осторожности, вверяясь во власть безрассудства, и перспектива сломать шею, перелетев через голову, не встает перед глазами — иных перспектив, кроме как догнать, схватить и сжать со всей силой, вообще не остается. И именно в этот момент, когда Чонгук взвинчен до предела — в такой неудачный момент — Тэхен вдруг поддается. Не только сбавляет скорость около очередных деревьев, но и вовсе спешивается, как ни в чем не бывало, будто это не он провоцировал и дразнил. Добираясь до него, Чонгук слетает на ходу, чудом не путаясь в стременах, не падая с лошади — та продолжает движение, оказываясь далеко впереди. Она вернется. Или остановится в итоге без седока, и позже они найдут ее. Все это — позже. Сейчас силуэт разрастается до полноценного Тэхена, который с удивлением провожает лошадь взглядом. До того Тэхена, которого Чонгук без задней мысли вжимает в дерево — так, что тот каждую извилину коры чувствует спиной. Никто из них не ожидал, что Чонгук так разойдется, но обоих это будоражит. Чонгук дышит тяжело, запыхавшись, Тэхен же — ровно, но все равно как-то дергано, будто в предвкушении. Что-то давнее, неразрешенное, неизбежное висит между ними почти электрическим напряжением. Чонгук глядит в чужие глаза — эти беспощадно откровенные глаза, глядящие в ответ с готовностью, с намерением, с тайным знанием, которое в принципе невозможно выразить словами. И понимание того, что Тэхен, скорее всего, ни с кем еще не испытывал подобного, распаляет сильнее. Чонгук самому себе кажется экспертом, ведь у него уже есть Опыт, и не может себе же признаться, что и с ним никогда еще не было вот так. Так сильно, так неотвратимо, так фатально. И Чонгук понимает, что любить — это гораздо сильнее, чем помнить. Любить здесь и сейчас. Не ясно, кто делает первый шаг — это уже и не важно. Догонялки окончены, и жертва поддается. Обмякает в руках Чонгука под напором требовательных губ и больше не сопротивляется — сопротивляться невозможно. Тэхен робко, в какой-то медленной нерешительности обвивает шею Чонгука руками и обнимает его, прижимая к себе. Хотя и кажется, будто так он пытается попросту удержаться на ногах. Каждый поцелуй — первый, когда любишь по-настоящему. И они наслаждаются этим новым поцелуем, опуская веки и теряясь в мгновении. И наслаждение нарастает, и вскоре Чонгук уже с трудом понимает, где небо, а где земля — только Тэхен остается в его руках постоянством, константой, нерушимой истиной, за которую Чонгук цепляется. Такие знакомые импульсы удовольствия разливаются внизу, и Чонгук старается контролировать себя, но получается слабо: как бы он себя ни уговаривал, его утягивает вперед с той силой, которую невозможно контролировать, и в конце концов он отказывается от контроля. Контроль бесполезен. — Я хочу взять тебя прямо здесь, — измученно сообщает Чонгук, вжимаясь в него так, что Тэхен понимает всю серьезность. Они оба возбуждены до того, что слабо отдают себе отчет в происходящем. — Я хочу… Хочу чтобы ты взял меня, — шепчет Тэхен в каком-то тягостном изнеможении. — Но… — Но?.. — Чонгук тяжело вдыхает его запах, опускаясь к шее. — Но без масла это будет больно, — завершает Тэхен, и от этого Чонгук в недоумении отстраняется и смотрит на него, ожидая объяснения. То есть, опыт у него все же имеется? Легкий румянец на щеках Тэхена сменяется пунцовым так быстро, что кажется, что дальше он пойдет в пурпур. — Я пробовал тут… Экспериментировал, пока был один, — объясняет он, так сильно смущаясь, что Чонгук невольно улыбается. Не одного Чонгука мучало одиночество. — Тогда нам нужно вернуться за маслом, — говорит Чонгук, и вновь прижимается к его губам. Сказано — сделано. Они возвращаются домой, и Тэхен буквально забегает в дом, даже не стараясь скрыть свою торопливость. Чонгук в это время отдает лошадей в конюшню. И когда Тэхен возвращается с кипой одеял в руках, он невольно сдерживает улыбку. Поверить в происходящее до сих пор сложно — Чонгук больше и не пытается. Только отдается течению этого волшебства между ними, не пытаясь и представить, куда оно заведет. Они отправляются в сад — туда, где любимое детище госпожи Ким больше походит на дикий лес, и где с полянок, поросших высокой травой, открывается вид усеянного звездами неба. Туда, где Тэхен, пряча волнение за излишней решительностью, раскладывает тонкие летние одеяла и будто невзначай опускает на них бутылек с вязкой жидкостью, а потом и сам опускается на колени, глядя на Чонгука сверху вниз. Тот опускается рядом, и когда они оказываются на одном уровне, хочет много чего сказать. Но нужных слов не находит. Ему кажется, все и так очевидно — очевидно, что он скучал до безумия, что ждал этого, ждал их встречи, ждал этой мягкости чужих ладоней, не знающих войны и боли. Вся драма перемещения с одного континента на другой, на которой Тэхен воздвиг свое «я», после того, что видел Чонгук, кажется нелепой. Но вместо того, чтобы из-за этого тщеславиться, Чонгук хочет только одного: защитить Тэхена от ужаса войны, ужаса реальной жизни в том внешнем мире, которого Тэхен еще не видел. Мире, который, по ощущениям, придет за ними раньше или позже, чтобы разрушить привычное и перекроить каждого на новый манер — манер этого нового века боли и разрушения. Чонгук касается щеки Тэхена ладонью, и тот закрывает глаза умиротворенно, и Чонгук знает, что должен защитить его — оградить любой ценой. Оградить от реальности. Чонгук видел многое, но все еще слишком молод, чтобы понимать: никого нельзя защитить, и каждый столкнется с реальностью в конце концов, как бы любящие люди вокруг ни старались это предотвратить. Но вот, Тэхен тянет свои ладони к его лицу, чтобы привлечь к себе в поцелуе, и Чонгук забывает о боли и страхе, о беспокойстве и о жестокости времени. И остаются только они двое посреди целого звездного мира — лишь Тэхен, что опускается на одеяла, и Чонгук, которого он утягивает за собой. Они снова целуются так, будто ничего больше не имеет значения, и оба постепенно, аккуратно избавляют друг друга от одежды. Удобнее было бы сделать это заранее, но и в этом медленном, ритуальном освобождении находится смысл. И когда все слои отброшены, они остаются друг перед другом нагие, будто первые люди, которым не нужно прятаться за слоями ткани. Ночь тепла, но Чонгук все равно чувствует легкий холодок на коже. Тэхен касается его медленно, поглаживая и изредка сжимая, и, разумеется, обнаруживает шрам на груди, и порывается спросить, но Чонгук прикладывает палец к его губам, шепча «позже». Тэхен повинуется, но очевидно мрачнеет, и тогда Чонгук спешит снова поцеловать его — спешит успокоить. «Я здесь, я с тобой, я в порядке — теперь в порядке». Они влюблены до того, что это работает, и Тэхен поддается, и верит, и вверяется в чужие руки, которые шарят по его телу голодно, жадно, жарко. И они падают оба, и Чонгук переворачивает его на спину, и оказывается сверху, и почти придавливает ненасытной тяжестью своего тела, и все получается не слишком складно, даже немного больно и нервно — у них, все-таки, нет опыта у обоих, чего бы там Чонгук себе ни думал — но восторг телесности и любви все перекрывает, и они наслаждаются друг другом, и даже додумываются скатать одно из одеял и подложить его Тэхену под поясницу — словом, все получается. Не сразу, но до того хорошо, что они так и засыпают, укрывшись вторым одеялом. Засыпают, обнимая друг друга, в саду под звездами, не заботясь о том, что кто-то может увидеть. Словно теперь все это не имеет никакого значения.