avalanches

Доставать забытый мундир — нелегко. И вовсе не потому, что он больше не соответствует званию. Чонгук тратит некоторое время, чтобы вообще найти его. Что-то подсказывает, что необходимо появиться именно так, ведь мундир всегда узнаваем, и не только в военных кругах. Вообще всегда. Форма говорит о человеке больше, чем что-либо еще. Чонгук одевается поспешно, будто стесняясь, и вот он уже напротив, в ином, далеком пространстве зеркала, такой непохожий на самого себя — далекий, непостижимый. В строгой и страшной военной форме, от которой так много вспоминается. Тэхен наблюдает уже давно — стоит в дверном проеме позади, критически осматривая. Наконец их взгляды пересекаются: Чонгук проверяет, а Тэхен смотрит долго, будто не решаясь рассердиться. Следы цвета недозрелой черешни на его шее напоминают Чонгуку, что все между ними будет нормально, что бы сейчас ни происходило. В конце концов Тэхен цокает языком, разворачиваясь, и уходит в комнату. Дверь закрывается. Ему даже говорить не надо. Чонгук снова переводит глаза на себя и на свой китель в зеркальном отражении. Он — кореец, служивший в японской армии, а потому его ценность в новых обстоятельствах гораздо выше. Если вообще можно говорить о ценности человека, когда целые народы и страны подвергаются колоссальным изменениям. С Тэхеном ситуация другая: он выходец из дворян, и ничем больше не отличился. Сложно предположить, какую роль отводит ему новый режим. И сразу ярко перед глазами разговор с Чимином: то, как на следующее утро после внезапной попойки он вдруг отводит Чонгука в сторону и, оставаясь наедине, говорит, что времена изменились и что следует держать в виду возможность отъезда. «Отъезд» — слово для Чонгука невероятное. Да, страны взаимодействуют друг с другом. Да, иногда люди из высших слоев оказываются за границей — в основном по работе, как отец Тэхена. Но ничего нормального, ничего привычного в поездках за рубеж для среднего человека нет. И то, что Чонгук побывал в Японии — исключительно. Немногие могут себе позволить. Да и куда, собственно, «отъезжать»? Китай закрывает глаза на происходящее, Япония — и есть агрессор, от которого нужно скрываться. Представление о далекой Европе столь малое, что всерьез ее рассматривать не получается. — Я не хочу нагнетать, но… — обычно такая фраза ничему, кроме нагнетания, не способствует. — Возможно, в один момент придется уезжать просто куда-то, — говорит Чимин. — Куда глаза глядят. От того, как он понижает голос, чтобы было слышно только им двоим, слова звучат зловеще. — Но ведь нам с тобой нечего бояться? Мы «свои», нет? — говорит Чонгук с недоверием. — Мы — да, — кивает Чимин и переводит взгляд на дверь, за которой Тэхен собирается на работу. — Но иногда нам нужно думать не только о себе, — и снова смотрит на Чонгука. И тот понимает, и сводит брови к переносице — да, очевидно, Чимин все знает. Все знает и потому так тактично предупреждает его. Думая об этом теперь, Чонгук снова непроизвольно хмурится собственному отражению в зеркале. Хорошо, что Чимин сказал об этом с глазу на глаз. Но Чонгуку-то что теперь делать? Он не привык хранить от Тэхена тайны. И теперь груз, который Чимин взвалил на него, кажется неподъемным. Да, Чонгук многое видел и испытал, но всегда и везде он принимал какое-то странное, пассивное, безынициативное участие. Все «случалось» само собой в его жизни, случалось с ним — ему не нужно было заботиться ни об одном звании. Кроме звания рядового. Все приходило само. А теперь надо решать. И не за себя — за Тэхена. И снова не хочется поддаваться панике, и снова очевидно, что речь уже не о панике, но о понятной боязни за жизнь. В последнее время приходит все больше известий об усилении партизанского движения по всей стране, а это значит, возможна и гражданская война — число корейцев на стороне японцев тоже велико. А если будет война, то японцы всяко выиграют. Получается, нужно либо уезжать, либо вставать на сторону японцев изначально — тут уж никакая любовь к родине не считается с необходимостью. Глядя на себя в зеркало, Чонгук вспоминает героев-патриотов, что готовы идти на смерть ради отечества. Глядя себе в глаза Чонгук знает, что он — не герой. Никогда им не был. Героизм — это для отчаянных, которым нечего терять. Остальные же покоряются обстоятельствам. Он думает, что для сносного существования нужно будет либо уехать, либо примкнуть к японцам. Тэ, конечно, будет против категорически — он уже против, на каждом этапе, при каждом упоминании японцев и связи Чонгука с ними. Как будто можно взять и изолироваться от внешнего мира, остаться в своем уютном мирке, где никто тебя не тронет, где можно сидеть и надеяться, что все будет хорошо. Но ведь Тэхен и не видел настоящего мира. Он говорит все это, потому что понятия не имеет, как сильна в японце преданность собственному захватническому государству и как непомерно его презрение к корейцу. Тэхен не знает и думает, что слепую ненависть можно победить светлым умом. Чонгук знает и думает, что нужно уметь приспосабливаться. — Юнги — второй человек отдела охраны общественного порядка в департаменте полиции, — рефреном звучат в голове слова Чимина. — Могло ли что-то сложиться лучше? Чонгук решительно выпрямляется перед зеркалом, критически оглядывая себя в последний раз. Он готов. Стоит хотя бы попытаться. И он пытается — с таким настроем и отправляется прямо в главную канцелярию полиции. Стараясь не смотреть по сторонам на улице, не встречать взгляды знакомых, просто двигаться вперед. Не предполагая, как скоро об этом узнает отец. Не думая, что будут обсуждать сегодня многочисленные соседи за ужином. Просто двигаясь вперед, как лепесток в потоке мироздания. Лепесток в японской форме, со званием японского офицера. Ему не по себе, он волнуется — да так, как волнуются особо впечатлительные школьники перед ответом на уроке. Как бы не всерьез — действительно, не умрет же он при плохом исходе. Но об этом Чонгук старается не думать. Он напоминает себе, что Юнги всегда хорошо относился к нему. Добираясь до нужного места, он докладывает о себе и присаживается в приемной. Проходят полчаса. Мучительные — такие, за которые при должном упорстве можно хорошенько разодрать все заусенцы или прочитать несколько страниц любимой книги. Смотря, что найдется под рукой. У Чонгука под рукой находятся собственные пальцы. Но вот, наконец Юнги принимает его. Этот кабинет гораздо просторнее тех, в которых Чонгуку приходилось его видеть до сих пор, и от этого становится странно, не по себе, от этой мощи — от этого величия. Юнги сидит за столом, не поднимая головы от бумаг, незнакомый или забытый. Будто Чонгук знал какого-то другого, прежнего Юнги. И нынешний он — совсем не то, что было раньше. — Чонгук! — Юнги вокруг поднимает голову. — Сколько лет! — он радушно, резко поднимается и выходит из-за стола. Чонгук неловко проходит вперед, все еще чувствуя неприятный диссонанс. И только потом понимает, что очень долго думал отправить письмо, но так и не сделал этого. Юнги подходит очень близко и после секундной заминки крепко обнимает Чонгука — неформально, недозволенно, доверительно. И тот обнимает его в ответ, похлопывает по спине. С тем радушием, что известно только людям, которые вместе избежали смерти. — Ты уж прости, что пришлось ждать, — Юнги отстраняется и поджимает губы, и это непривычно — Чонгук замечает новую нервозность, будто рассеянность капитана. Тот оглядывается по сторонам, лишь разводя руками и будто оправдывая этим беспорядочные кипы бумаг на столе: — Я только-только вошел в должность. Времени свободного нет, вообще. Так, будто расставание проверило их на прочность, так что теперь Юнги воспринимает его как настоящего боевого товарища. Но вот, во взгляде снова мелькает обыкновенный критицизм, и Юнги привычно отчитывает: — Китель не соответствует званию, а, офицер Чон? — Чонгук тяжело сглатывает и уже было хочет ответить, как капитан вдруг смеется и выдает: — Ладно, расслабься, ты больше не под моим командованием. Я слышал, ты теперь на гражданской службе? — с этими словами Юнги возвращается за стол и, прежде чем сесть, кивком указывает Чонгуку на кресло напротив. — Я хотел заглянуть лично, но, вот, времени нет… — Да, я все понимаю, — спешит заверить его Чонгук. — И, да, я занимаюсь гражданскими делами. Работа на вас научила меня и административным задачам. А может, им одним и научила как следует… — Ладно уж, не прибедняйся, — хмыкает Юнги и разворачивается, чтобы протянуться к шкафчику — оттуда он берет кувшин и две чашечки кирико, ставит их между ними. Это не то теплое сакэ, которым бы их угостили в Токио, но все равно лучше того, что под видом сакэ презентуют на улочках корейской столицы — Юнги заранее извиняется, будто для Чонгука это особенно важно. Чонгук лишь улыбается и вспоминает, как очень похоже, и словно совсем недавно, они сидели вот точно так же посреди войны, у моря, в японском городке. Чонгук предается воспоминаниям, почти ностальгическим, о том, что тогда беспокоило лишь одно — как пережить войну, как вернуться домой. Теперь же все по-другому: сложно, запутанно, в некоторой степени и менее предсказуемо. Времена изменились и продолжают меняться — будто стремясь стереть все, что было привычно. — Но… — Чонгук решается удовлетворить любопытство. — Почему войти в ход дел так сложно? — брови Юнги ползут вверх, и Чонгук проясняет: — Да, да, это всегда сложно — новая должность и все такое, но ведь не до того, чтобы днями не вылезать из бумаг. Неужели речь о какой-то серьезной проблеме? — и добавляет осторожно: — Простите мне… Мое любопытство. — Эх, — Юнги морщится. — Да, это, правда, необычно. И проблема, правда, велика. Честно говоря, я не располагаю нужными навыками, я ведь всю жизнь был на воде… Я горжусь этим назначением, но… Да, пока провалов больше, чем успехов. Для того, чтобы отладить процессы, нужно время. — Что за процессы? — как ни в чем ни бывало интересуется Чонгук, будто это его дело. Но ему интересно, и с этим сложно что-то поделать. — Процессы… — Юнги задумчиво смотрит в пустоту стола перед собой, словно собирая детали воедино. — Дело в том, что в стране участились случаи партизанства. И это понятно — партизанство всегда является ответом на оккупацию, когда дипломатические методы показывают свою неэффективность. Борьба с ним — задача номер один. Проблема возникает в ситуации, когда оказывается, что это задача номер один не кого-то, а нашего департамента. Иными словами, меня. Моя проблема. И, знаешь, — Юнги поднимает глаза на него. — Одно дело — сражаться с врагами на море. Совсем другое — отлавливать их в лесах их же оккупированной страны. Чонгук переваривает сказанное. Сперва он молчит, но потом набирается смелости. Он не должен расспрашивать обо всем этом — более того, это потенциально небезопасно для него. Но алкоголь развязывает язык, и он все-таки спрашивает: — И как вы к этому относитесь? — К чему? — уточняет Юнги, глядя на него внимательно. — К тому, что такая работа вообще нужна, — отвечает Чонгук, чуть подумав. — Ну, как… — Юнги вздыхает и опускает глаза. — Очевидно, просвещение — лишь фасад, на деле же Империи нужны рынки сбыта… Да и если бы просвещение, делается оно неправильными методами. Эту сторону хотелось бы исправить. Чонгук воспринимает это скептически, но старается никак не показывать — его уважение к Юнги чрезвычайно велико. И, может быть, — кто знает? — намерения Юнги и правда правильные и он привнесет в эту гегемонию луч надежды. — В стране сейчас все не так гладко, все время бушуют восстания — война была победоносной, но принесла так же много вреда, как и пользы. Она разорила и обозлила народ, так что теперь ему нужны новые завоевания, новые победы, вера в прекрасное будущее, — устало добавляет Юнги. Он тоже не должен всего этого говорить. Но они слишком давно знакомы. — То есть, там не лучше? — спрашивает Чонгук. — Скажем так, — Юнги улыбается. — Тяжело везде и везде нужны люди. Так что, по сути, и нет разницы, где быть… — Разница, наверное, все же есть, — не соглашается Чонгук. — Если в столице протесты и беспорядки, значит, единственная перспектива для военного — участвовать в подавлении своих же, а это… Это не очень весело, да и плохо может сказаться на карьере, верно? — Как всегда, быстро схватываешь, — хмыкает Юнги. — Да, и это тоже. Когда мне предложили службу здесь, вдалеке от Империи, я думал, что все будет просто — в конце концов, кто станет спорить с победителями… — Но?.. — Но, оказалось, что все не так просто, и спорить с победителями готова добрая четверть крестьянского населения, подстрекаемая самым императором… — Императором, поставленным в тупик, — уточняет Чонгук и тут же понимает по взгляду капитана, что говорить этого не стоило. — То есть, ты поддерживаешь его? — спрашивает Юнги, и Чонгук ловко выкручивается: — Нет, нет, просто говорю, что его действия понятны — в конце концов, его вынудили подписать соглашение, которое совершенно не…. Скажем, не соответствовало его планам. — А, — Юнги глубоко вздыхает. — Ну, в общем, да, это было предсказуемо, но… Не пойми меня неправильно, но японцы не слишком высокого мнения о корейцах. Думаю, мало кто предполагал, что отпор будет настолько силен. Про себя Чонгук думает, что скорее японцы опьянены победой и новым международным статусом, чем корейцы — слабая нация. Да, они никогда не были захватчиками, но тот факт, что Корее вообще удалось за столько веков выжить между Китаем, Японией и Россией, сам по себе говорит о многом. Чонгук думает, но не говорит об этом вслух. — Да, никто не ожидал такого, — снова говорит Юнги. — А поэтому у меня особенно много работы. И поэтому мне нужна помощь. — Помощь? — Чонгук напрягается. — Да, — говорит Юнги. — Мне нужен свой человек. Человек, прекрасно говорящий по-корейски и по-японски. — Чимин, например? — тут же находится Чонгук. Он предложил бы себя, но что-то подсказывает, что Юнги нужен кто-то более опытный — кто-то более подходящий. — А, — отмахивается Юнги. — Нет, он слишком долго жил в Японии. Он знает язык, но здесь — как чужой. Мне нужен свой человек в столице, но знающий страну. Чувствующий страну. Человек, с которым я смогу говорить по-корейски, и который поможет мне побыстрее разобраться во всем, что тут происходит. Чонгук уже начинает мысленно перебирать сослуживцев, подходящих на такую специфическую кандидатуру, как Юнги перебивает его размышления: — Мне нужен ты, Чонгук. И это — не то чтобы неожиданно, но все равно удивительно. — Я? — переспрашивает Чонгук. — Но, Юнги, я… Я всю жизнь прожил в закрытом поместье. Я всего несколько раз бывал за пределами столицы, два из которых — на фронт и с фронта. Я не знаю, как живет страна. Вам нужен кто-то другой. — Мне нужен свой человек, — говорит Юнги тоном, демонстрирующим, что решение он уже принял. — Достаточно ответственный. Тот, в котором я буду уверен. И эта уверенность, она не берется из воздуха. Чонгук знает. Такая уверенность — плод длительной работы вместе, и между ними она существует. — Хорошо, в таком случае… — заключает Чонгук. — Похоже, у меня все равно нет выбора? — сразу вспоминается, как Юнги взял его в команду. Просто решил все сам, не считаясь. — Верно, — Юнги улыбается так, словно провернул какую-то хитроумную стратегию, когда, на деле, ничего сложного тут не было — позвать Чонгука к себе, поставить перед фактом, точно зная, что тот не в положении, чтобы отказываться. Японцы разделяют и властвуют. Чонгук живо припоминает свои утренние мысли и с благоговейным трепетом понимает, что те материализуются на глазах. Все, что остается Чонгуку — коротко кивнуть вместо ответа. Не он придумывает правила. Он тут попросту выживает. Он подчиняется системе для того, чтобы та не поглотила его. Чонгук кивает, и с этого момента для него начинается новая жизнь. Заканчивается эра бездумного перебирания бумажек, и Чонгук начинает работать на Юнги. Примерно в то же время начинается подготовка введения японского в школах, и тогда все понимают, что борьба против японской оккупации закончилась, не успев как следует начаться. И, понимая всю аморальность своей нынешней позиции, Чонгук четко понимает: это самое безопасное место, на котором он вообще мог оказаться. А значит, все не так плохо. И, значит, в будущем найдется для него местечко. Однако Тэхен этой позиции не разделяет. И тогда они ставят безусловный рекорд в неговорении: две недели, живя в одной квартире. За это время Чонгук успевает не только освоиться на новом рабочем месте, но и понять наконец, как люди, однажды любившие, могут ненавидеть друг друга. Это — довольно привычная картина в высшем обществе, когда любовь либо прошла, либо и не наступала никогда, а общие интересы остаются неизменными и не дают разойтись. В отличие от Японии, развод в Корее — дело немыслимое, но по факту люди часто перестают жить вместе. Они не в такой ситуации, и он не испытывает к Тэхену ненависти. Просто впервые понимает, как люди до этого доходят. Все начинается просто, с небольших разногласий. Никто этому не придает значения. Маленькие неровности, бывает со всеми. Но время идет, и разногласия нарастают, как снежный ком, и вот, доходит до того, что в тени снежного кома меркнут достоинства и положительные стороны, и возникает ощущение, что все изменились, что подлинные чувства остались в прошлом, что дальше не будет ничего хорошего. А потом приходит это ужасное ощущение, которое ни с чем не спутать: ощущение, что попросту тратишь время, а где-то там, в абстрактном «потом, завтра, позже», ждет «настоящая» любовь, которая никогда не разочарует. Жгучая, гнетущая потребность быть безусловно любимыми, играет порой с людьми жестокую и горькую шутку, заставляет гнаться за идеалом принятия — несбыточным и невозможным, недостижимым. Сама идея того, что любовь возможна без боли, утопична. Идея эта, как и всякая утопия, влечет непреодолимо. И Чонгук почти поддается: в этом бесконечном анализе себя и ситуации почти верит, что их любовь обречена, что его новое назначение — камень преткновения, что Тэхен никогда не поймет. Но вот, случается неожиданное: то, чего можно и следовало ожидать, но недоставало смелости. Под конец первой недели службы Чонгука, когда его новый офицерский мундир уже висит дома, а сам Чонгук носит гражданскую японскую форму, новая полиция отличается особенным успехом: накрывает целую группу партизан по чьему-то доносу, теряя при этом троих служащих. Но и трое служащих — достаточно много для праведного гнева. Умирают имперские подданные, а значит, и судьба партизан — пяти несчастных выживших — определена заранее. В эту неделю заботы о личной жизни отходят для Чонгука на задний план — целыми днями он пытается убедить Юнги, что стоит пожалеть ребят, и доводы приводит самые разные: от общественного резонанса до личной ответственности. Чонгук переходит все границы, но Юнги ни разу не пресекает его возражения. Более того, он даже соглашается наконец — поскольку не он принимает решение о приговоре, в его власти лишь переговорить с начальником полиции. И он делает это, с риском для себя и своей должности. И отказ получает однозначный: «Если не казнить их, то бунт японских солдат неизбежен». — Эти люди здесь потому, что в их стране разруха, но их правительство думает, что лучший способ решить внутренние проблемы и сплотить людей — это захватить территорию соседнего государства, — добавляет Юнги, будто оправдываясь. — Но только такого государства, которое не может дать отпор. Эти люди грабили бы и убивали здесь всех, на кого можно посмотреть свысока, и все, что сдерживает их — благоразумие их правителей. То есть, нас, — имея в виду и Чонгука, ведь тот — военный герой Японии. Иронично. — Это неоправданно жестокое наказание, — протестует Чонгук. — Они лишь защищали свою страну. — Закон предусматривает для партизанства высшую форму наказания, — Юнги устало пожимает плечами и заканчивает бесспорной истиной: — Закон суров, но это закон. Чонгук обязан присутствовать при расстреле, но, стоя в тот летний день вместе с остальными, он не смотрит в сторону приговоренных. Будто вопреки здравому смыслу на дворе солнечно — ни облачка на небе, будто ничего и не происходит, и здесь не совершается насилие против природы. Будто сама природа предпочла не замечать бесчинства и отвернулась от людей. Удивительно, но Чонгук все еще восприимчив к этому, даже после войны. Идея убийства другого человека все еще кажется дикой, неприемлемой, и этим он доказывает свою романтичную непригодность для нового века — железного, жестокого, бездомного века, который еще не раз поменяет местами друзей и врагов, жертв и палачей, надзирателей и арестантов. Он опускает глаза, когда ребята выстраиваются у стены, а потом закрывает их, когда раздаются залпы. Одно дело — в бою, когда впереди неизвестные, далекие солдаты другой расы, говорящие на другом языке, и совсем другое — когда они из «своих». В этот момент Чонгук четко понимает, что своим участием, своей поддержкой, помог захватчикам прийти в свой дом, освоиться в нем. И с этим же он понимает еще кое-что: эти люди без зазрения совести убьют любого, кто пойдет против них. Чего бы там Юнги ни говорил о «менее жестоких методах», даже если он правда верит в то, что говорит. И даже общественное положение вскоре не будет иметь значения. Мощь Японии слишком велика, чтобы Корея могла сопротивляться. И вокруг не осталось никого, кто мог бы помочь. После конференции в Гааге это очевидно. В тот день Чонгук отпрашивается с работы пораньше — фактически, сбегает посреди дня, потому что больше не может думать о делах. Это немыслимо, но из-за дружбы с Юнги такое удается. Впереди воскресенье, выходной день, и Чонгук быстро придумывает, как провести время. Становится очевидно, что все их передряги с Тэхеном незначительны, что любые ссоры и разногласия по плечу, пока они оба живы. Со всех ног он бежит домой, и не от того, что торопится, но от того, что протест внутри нарастает, и становится невыносимо, и хочется лишь бежать прочь от этой необъяснимой жестокости жизни, от этого ужаса вещей, которые люди делают друг с другом. Его накрывает этой болью и непониманием, неспособностью понять человеческую жестокость, которая была и будет всегда — недостижимая, далекая и вместе с тем естественная. Чонгук бежит на пределе и выдыхается до того, что у дома приходится остановиться и, опершись на стеночку, перевести дыхание. Дыша глубоко и тяжело, с надрывом, он смотрит в небо — все такое же светлое и голубое — и понимает, что фокус рассеивается, и опускает веки устало, и только потом чувствует, как по щеке вниз ползут слезы. — Чонгук? — раздается вдруг со стороны, и Чонгук вздрагивает, и возвращается в реальность. Тэхен стоит перед ним, держа в охапке фрукты по мелочи: в основном персики и яблоки. — Ты в порядке? — А ты что тут делаешь? — недоумевает Чонгук в ответ. — Ладно, проехали, — Тэхен закатывает глаза и собирается было зайти в дом, но Чонгук ловит его за плечо и осторожно останавливает: — Нет, я имел в виду… У тебя же работа? — Станок сломался, — Тэхен безразлично поднимает глаза от его руки к лицу. — Нас еще утром отпустили. — Это очень хорошо… Мне нужно, чтобы ты пошел со мной, — говорит Чонгук, все еще не отпуская его руку. — О, теперь я тебе понадобился? Какая… — начинает было Тэхен язвительно, как Чонгук прерывает его: — Хватит, Тэ-Тэ, давай без этого. Нам надо поговорить, — и добавляет для пущей серьезности: — Правда, надо поговорить. Тэхен смотрит на него, взвешивая все «за» и «против» и, видимо, все-таки вспоминает, что под слоем всех последних разочарований все еще существует тот Чонгук, которого он однажды согласился полюбить. — Ладно, — говорит он снова, совсем другим тоном. — Поговорить о чем? — Пойдем, — Чонгук кивает в сторону и, когда они оказываются рядом, забирает у Тэхена несколько яблок и распихивает их по карманам своей формы, и выглядит это настолько нелепо, что Тэхен одаривает его улыбкой. Хороший знак. Чонгук тоже улыбается сам себе, но осторожно — чтобы не спугнуть подходящее настроение. «О чем поговорить?» — правильный вопрос. Чонгук не знает, о чем именно, но знает, что нужно хотя бы начать, а там само пойдет. Обычно он не способен скрыть от Тэхена то, что происходит на душе, и, если им нужно будет проговорить вместо обычных двух часов три, пять, всю ночь — это не проблема, потому что в них обоих любви достаточно. Достаточно, чтобы продолжать и прощать, чтобы быть вместе. С таким настроением он ведет Тэхена на городской рынок — туда, откуда Тэхен только вернулся — и там покупает больше еды, чтобы хватило на вечер и утро. — Чонгук, что ты хочешь сделать? — недоумевает Тэхен, когда они выходят. — Поговорить, просто поговорить, — отвечает Чонгук, размышляя параллельно о том, что предстоит сделать. Если ничего не получится, они всегда могут отправиться в поместье и затеряться там в лесу или в тепле стеклянной оранжереи. Главное — подальше от людей. — Почему нельзя это сделать дома? — Тэхен останавливается упрямо. — Мы и так все время дома, — Чонгук машинально протягивает руку и тянет его за собой. — Пойдем. Пойдем, пожалуйста. Они садятся на трамвай — не в первый класс посередине, но как простолюдины, в открытый второй, ведь летом в застекленной части вагона можно свариться. В остальные времена года статус играет на руку, поскольку застекленный вагон защищает от снега, дождя и ветра, но летом его используют лишь те немногие, что ради гордости и красивой картинки готовы терпеть страшную жару. Ни Чонгук, ни Тэхен к таким никогда не относились. Так что они едут в простом вагоне, одетые как обыкновенные служащие — поколение их дедушек и бабушек не могло бы себе и представить такого непочтения к самим себе. Но времена изменились, и теперь к прежнему разделению относятся снисходительнее. Хотя происхождение все еще очень значимо. Чонгук замечает, что все эти размышления уводят его от того действительно важного, о чем надо подумать — о том, как донести до Тэхена его мысли, наблюдения и опасения. Они находятся на столь разных уровнях жизненного опыта, что поделиться доходчиво будет невероятно сложно. Для Тэхена война и казни — в лучшем случае чей-то опыт со страниц романов. Когда они сходят на остановке, Чонгук больше не берет Тэхена за руку, но просто кивает в сторону набережной. Он хотел бы отправиться на море, как тогда, раньше, в детстве и юности. Но, живя в городе, это уже не так просто провернуть, как из загородного поместья. Чонгук до последнего не уверен в осуществимости своей идеи, но в конце концов он находит пришвартованную яхту, охранник которой оказывается неподалеку. Яхты — все еще большая редкость в столице. А учитывая, что привозили их в основном из России, теперь, после воцарения Японии, новых не появляется. Заводя разговор с охранником, Чонгук узнает, что хозяин яхты — один из столичных янбанов. Фамилия, произнесенная им, кажется Чонгуку отголоском какой-то прошлой жизни, по которой он не скучает — жизни под надзором отца, в постоянном ужасе от него. Он с несвойственной себе, приобретенной пронырливостью подкупает охранника — выкладывает всю прибавку к жалованию, только бы получить свое. Тэхен наблюдает за всем этим издалека. — И что ты задумал? — ворчит он, поднимаясь вслед за Чонгуком на борт, когда все улажено. — Проведем вечер вместе, вдалеке от всего… Этого, — говорит Чонгук, оглядываясь в сторону города. Он вынимает фрукты из карманов и складывает их на деревянном полу в углу лодки. — Мы давно ничего такого не делали. — А что, если хозяину понадобится яхта? — спрашивает Тэхен тихо, с недоверием. — Он сейчас не в городе, — отвечает Чонгук — это же ему успел рассказать охранник. — Думаю, волноваться не о чем. — Как знаешь, — Тэхен поджимает губы и следует примеру Чонгука, выкладывая еду на пол. Они еще долго молчат, и за это время Чонгук успевает увести небольшое судно от причала. Он немного нервничает, потому что в последний раз ходил вот так под парусами в детстве — это было в составе обязательной программы воспитания в семье военного чиновника. Становится страшно от того, что теперь он сам за все отвечает. Но Чонгук припоминает себе, что он — офицер военно-морского флота, а это значит, что-то по части кораблей он все-таки умеет. Не зря же Юнги потратил все это время на его обучение? Они оказываются на середине реки, когда Чонгук наконец расслабляется. Выходить в открытое море в первый раз совершенно не обязательно, да и небезопасно, так что они ограничатся рекой. На ночевку лучше всего будет остановиться вверх по течению, на противоположном берегу — тот населен очень редко, так что можно будет отыскать тихое место. Чонгук выравнивает штурвал, оглядывает парус и в конце концов поворачивается к Тэхену. Тот сидит в стороне и задумчиво разглядывает удаляющийся город. Они остаются вдвоем, наедине с ропотом чаек и видами далеких рыбацких лодок. — Тэхен? — тихонько окликает Чонгук и, когда Тэхен не отвечает, подходит ближе и опускается рядом: — Тэ-Тэ? — Ммм? — безучастно проявляется Тэхен, всем своим видом демонстрируя, что согласие пойти куда-то с его стороны еще ничего не значит. — Я, правда, хотел поговорить, — продолжает Чонгук терпеливо. — Говори, — бросает Тэхен незаинтересованно. Так, что очевидно, сам он говорить не намерен. Чонгук давит злость и гордость, восстанавливая в памяти ужас не-увиденного двумя часами ранее. — Мне очень поможет, если и ты будешь говорить со мной, — и на это Тэхен отвечает не сразу: — Я не хочу с тобой разговаривать, — говорит он тихо, но все же поворачивает голову, чтобы взглянуть Чонгуку в глаза. — Почему? — только и остается спросить по-идиотски. Чонгук знает. Они говорили об этом много раз. Но цель сейчас — просто вывести Тэхена на разговор. — Ты — предатель, Чонгук, ты понимаешь это? — шипит он, делая особенный упор на последнем слове и тем самым превращая «это» в дело невероятной важности. — Когда власть восстановится, они тебя повесят за измену. Ты понимаешь? — и смотрит проницательно, со смыслом, будто пытаясь прочитать ответ в глазах Чонгука. Чонгук же медлит с ответом, но потом вздыхает тяжело и говорит: — Похоже, я был… — хочется сказать «прав», но Чонгук вовремя останавливается, чтобы не давить. — Я был недалек от истины… Похоже, власть не восстановится, — он делает смысловую паузу, не желая вываливать все это на Тэхена разом. — Я слежу за новостями и за ситуацией, и могу сказать одно: чуда не будет. Не после того, как Запад отвернулся от нас. Японцам нужна новая земля, нужна показательная власть, нужны рабочие руки. Они не остановятся, Тэ-Тэ. Они победители, а значит, доводы проигравших их мало волнуют. — С чего ты так уверен? — говорит Тэхен с видимым пренебрежением, но Чонгук знает, что он и сам никогда не был закоренелым патриотом. Как и всякому нормальному человеку, Тэхену просто хочется, чтобы все было спокойно и тихо — чтобы все было в порядке. — Вечно ты… Всегда ты все знаешь, как будто никто, кроме тебя, тут значения не имеет. Чонгук не знает, говорит ли Тэхен эти слова для того, чтобы поделиться чувствами, или же для того, чтобы просто ранить. Может, и для того, и для другого. Чонгук поджимает губы. — Ты имеешь значение, — возражает он, не зная, изменит ли это что-нибудь. Но утверждение Тэхена идет в разрез с реальностью, а потому Чонгук не может молчать. — Как-то не слишком это сходится, — фыркает Тэхен. — Я имею значение, но ты никогда меня не слушаешь. «Вечно», «всегда», «никогда» цепляют слух, сообщая Чонгуку, что речь, скорее, об эмоциях — не о фактах. Тэхен ведет себя, как избалованный, капризный ребенок, увязший в маленьком мирке больших заблуждений. Это злит. Но Чонгук, зная из опыта, что злость ни к чему не приводит, старается не поддаваться. — Я слушаю тебя, — говорит Чонгук, опуская веки и заставляя себя успокоиться. Он уже чувствует, как учащается дыхание, и старается его выровнять, а потом продолжает: — Мне очень важно твое мнение, и я с ним считаюсь, даже если… — Ага, чтобы сделать наоборот, — грубо перебивает его Тэхен, поднимая брови. — Можно мне закончить? — в свою очередь интересуется Чонгук. — Да, можно, — отвечает Тэхен коротко и неловко. — Спасибо, великодушно, — говорит Чонгук и продолжает: — То, что я не могу согласиться с чьим-то мнением, не значит, что я его не слушаю. Наоборот, это очень важно, ведь такое… — он подбирает нужное слово. — Такое несоответствие мнений и дает широкое понимание. В этом ведь и красота общения. Было бы ужасно скучно, если бы все думали одинаково. — Можно сколько угодно прятать бесчестие за риторикой, — отвечает Тэхен. — Люди часто этим занимаются. Но сможешь ли ты его таким образом спрятать его от себя? — Бесчестие? — повторяет Чонгук, внутренне усмехаясь тому, что слышит это от Тэхена — человека, который в своем возрасте не женат, не имеет серьезного образования и не был в армии — словом, с понятием чести находится в параллельных измерениях. — В одном этом слове куда больше риторики, чем во всем, что я сказал. Что ты имеешь в виду? — Что я имею в виду? Например, предательство родины, — отрезает Тэхен. — С начала и по эту минуту, эта… Эта мерзкая, — он кривится, будто само слово ему неприятно. — Тяга к Японии. Откуда вообще это пошло? Как можно взять и отвернуться от своего народа? Вот так? И ради чего? Ради денег? Статуса? Ради чего, Чонгук? Снова, забавно, это ему говорит человек, который половину своей жизни вообще провел в другой стране, а сейчас что-то не спешит возвращаться. Заигрался в корейского националиста. Стал тут своим, ну-ну. Тоже не особо верится. Чонгук хочет ответить колкостью на колкость, но так долго пытается сложить слова в острую, атакующую фразу — в стиле тех, какими окатывает его Тэхен — что в конце концов теряется в смыслах и задается самим вопросом. И на него ответить легче, чем придумать что-то обидное: — Ради тебя, — говорит он как ни в чем не бывало и через несколько секунд, по выражению лица Тэхена, понимает, что это противоречит всему на свете, и поспешно объясняет: — Да, в начале это было спонтанно. Я не понимал, что происходит, и просто искал, куда бы сбежать. Но сейчас… Ты прав, это стало тягой. Но не той, к которой ведет особая симпатия. Нет. Я просто знаю, что это за люди. Я был среди них. Я видел, как они относятся к нам. И поэтому — да, поэтому — я знаю, что власть не вернется к Императору, — впервые он может так четко, так ясно сформулировать все это, даже для самого себя, и он продолжает: — Они понимают один язык — подчинение. И говорят на одном его наречии — жестокости, — он благодарен Тэхену за то, что тот оставляет эту поэтическую вставку без внимания. — Я не питаю иллюзий, Тэ-Тэ. Честь и гордость — это хорошие понятия. Но лучше всего они смотрятся на страницах твоих любимых романов, — он намеренно употребляет это местоимение — после опыта реальной войны перестаешь относиться с какой-либо серьезностью к историям о подвигах из английской и французской литературы. — В жизни же, когда живешь во всем этом и, к тому же, любишь, приоритеты меняются. Хочется только продолжать жить. Желательно, с тем, кого любишь, — он в надежде улыбается, глядя на Тэхена, и тот — ох! — нерешительно смотрит на него и наконец осторожно улыбается в ответ. Они сидят так и смотрят друг на друга, и проходит несколько минут прежде, чем Чонгук продолжает: — В общем, становится не до геройства, — подводит он мрачный итог. — Наверное, я был бы совсем другим человеком, если бы жил один, без тебя. Без тебя я бы не побывал на той войне… Не «из-за тебя», — он тут же уточняет, замечая, что Тэхен хочет возразить. — Не «из-за тебя», а «без тебя». Я уверен, что не кинулся бы во все это. И, может, в такой ситуации, как нынешняя, сам бы ушел в лес или в какое-нибудь движение. Но теперь я не такой человек. Потому что у меня есть ты. И я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы у тебя был хороший дом. И чтобы никто не смел тебя пальцем тронуть. Чонгук сжимает челюсти, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Они оба — отверженные в корейском обществе, и не из-за своей «неправильности», но потому что отказываются от негласно утвержденного сценария: брак в 17-18, единственная цель — плодить наследников. Одним только образом жизни они вычеркивают себя из светского общества. Но с японцами все по-другому. В их кругах у Чонгука есть надежда на статус и сопутствующую безопасность. С Тэхеном он никогда не обсуждал именно этот аспект своей службы, но он очевидно прибавляется ко всем остальным. Чонгук поднимает глаза и видит, что по щекам Тэхена бегут слезы. Замечая его взгляд, тот тут же отворачивается, словно это может быть стыдно, но Чонгук поворачивает его к себе — без силы, потому что Тэхен не сопротивляется. Он притягивает его к себе, гладит по волосам. Чонгук не успокаивает, понимая, что своей речью задел в душе Тэхена что-то такое, что давно просилось наружу. И вот, теперь он плачет, освобождаясь, и Чонгук в который раз невольно замирает от этой нежной близости между ними — этого доверия, превозмогающего любые трудности. Он помнит многие разы, когда плакал из-за Тэхена. Но видел ли он когда-нибудь, как плакал сам Тэхен? Чонгук наблюдает за игрой солнечных бликов на воде за бортом, не переставая гладить чужую голову, и неожиданно для себя понимает, что вообще мало помнит. Тем более из детства — до того, как жизнь роковым образом изменилась навсегда. Когда Тэхен успокаивается, они еще долго сидят молча, а потом снова говорят, но уже на совсем других тонах — Чонгук больше не оправдывается, а Тэхен говорит гораздо больше. — Я очень люблю тебя, Чон Чонгук, — признается он в очередной раз в том, что давно известно, но всякий раз звучит, как откровение. — И поэтому я очень боюсь. Снова боюсь потерять тебя… Может, больше я даже боюсь за себя, — он усмехается и шмыгает носом. — Потому что знаю, что вторую такую разлуку не переживу. Я умру, Чонгук, — говорит он со всей серьезностью. — Это ненормально — так привязываться, но даже думать о том, что с тобой что-то может случиться — невыносимо. Не должно случиться. Не может случиться. Иначе… — Не случится, — Чонгук сознательно его перебивает. — Я не допущу этого. — Здорово, — по голосу слышно, что Тэхен улыбается. И даже если такие обещания звучат наивно в современном контексте, они оба верят, потому что не остается другого выбора. Они еще долго разговаривают о новостях и последних своих открытиях — так обычно бывает, когда несколько дней не говоришь с человеком, которому обычно сливаешь каждую вторую идею. Чонгук рассказывает о казни, и это повергает Тэхена в шок, и окончательно убеждает его в серьезности происходящего. Так проходит несколько часов, и в расход идут и яблоки, и персики. Наконец Тэхен рассказывает о письме, которое получил от родителей, и о том, что они очень обеспокоены ситуацией в стране. — Если я удержусь на новой позиции, то многое наладится, — говорит на это Чонгук. — Находясь ближе к власти, находишься ближе к тем, кто принимает решения. Будет больше понятно, и будет меньше тревоги. Да и деньги хорошие… Может, начнем жить, а не выживать. — Это уже не жизнь, — говорит Тэхен меланхолично. — С каждым днем в этом городе все меньше жизни. — Тогда надо уезжать, — отвечает Чонгук. — Я не уеду, — тут же рикошетит в ответ. Без объяснения причин. Но Чонгук понимает: опыт одного переезда вырвал Тэхена с корнем, так что теперь он цепляется за привычную жизнь, не замечая, что та все больше походит на песочный замок. — Тогда надо приживаться здесь, — Чонгук пожимает плечами. — Похоже, у нас нет другого выбора. На это Тэхен лишь обессиленно кивает. Безопасность, решения, больше корейцев у власти… Скоро они начнут ходить по кругу, учитывая все положительные стороны — или же убеждая себя в них? Чонгук обнимает Тэхена крепче, и тот устало опускает голову ему на плечо, глядя, как солнце медленно опускается за горизонт реки. Они оба знают, что этим вечером — в порядке исключения — все будет хорошо.