avalanches

"всегда куришь слишком много, когда приходится ждать" (с)

Таким образом в августе 1910-го из японского протектората Корея превращается в часть Японии, де-юре — ее колонию. Столичный город Ханян переименован в Кенсон — административную единицу новой империи. И с этими переменами в жизни корейцев приходят многие другие, и не все они касаются модернизации, строительства школ и улучшения земельных отношений. Постепенно значительная часть крестьян теряет землю, а любая оппозиция оказывается прижата. Но ощутимых народных волнений в первое десятилетие не происходит, и все мирятся с происходящим, и будут мириться еще долго — и после того, как это перейдет всякие границы. Но до того еще далеко. И нынешние новости, без исторической перспективы, тревожат достаточно. Новости Тэхен узнает из газет, не из писем Чонгука — те идут гораздо дольше, так, что и важные новости успевают несколько раз смениться. В письмах они не пишут о крупных новостях — скорее о новостях личных, о чувствах и размышлениях. Из писем Чонгука Тэхен узнает многое: что ему удалось избежать ответственности за пропажу Тэхена, что его родителей лишили неприкосновенного статуса янбанов, но оставили в живых, что генерал-губернатор заявил о планах снести часть бывшего императорского дворца — о таком в новостях не пишут. За последующие три года жизни в Лондоне Тэхен многое узнает из писем и понимает, что идея уехать была правильной, пусть он и не был готов. За эти три года Тэхен, в свою очередь, многое рассказывает: о том, как пытается в свои двадцать шесть получить образование британского образца, и как благодаря связям отца это получается устроить. Само собой, не без лукавых смешков со стороны новых одноклассников, которые, однако, вовремя понимают, что у странного нового знакомого можно порой стрельнуть папиросу. Вообще, недавно обновленное британское среднее образование — тот еще цирк без коней, но оно Тэхену необходимо для ассимиляции. Он долго жалуется Чонгуку на расизм и лицемерие, к которым невозможно привыкнуть, и на традиционные устои, которых никак не ожидаешь от такой прогрессивной страны. Тэхен рассказывает, что в Англии курят гораздо больше — сразу видно, табак у них в почете давно — и к Тэхену даже не придираются, когда он выходит покурить на перемене. Он рассказывает, что, по сути, неважно, где он и с кем, он все равно не чувствует себя в безопасности — будучи ребенком, он и подумать не мог, что азиатов здесь настолько не любят. Тогда, в детстве, родина казалась оплотом свободы и равноправия, возможностей, добрых людей, но теперь Тэхен понимает, что тогда это было вызвано лишь статусом родителей и их кругом общения. Теперь же, когда Тэхен не живет с ними, это совсем не так. А еще эта вездесущая религиозность! Хуже, чем дома! Не набожность, но чистая религиозность, будто культ государственного уровня, пронизывает все сферы общества, диктует нормы и определяет отношения. Да, Тэхен рассказывает о том, как в начале живет с родителями, но потом перебирается в отдельную квартиру с Чимином — тот как раз проходит местную аттестацию и одновременно подрабатывает незаконной хирургией, так популярной среди ночных бабочек. По наводке Сокджина, успевшего уже как следует обосноваться в Лондоне, Тэхен начинает подрабатывать машинистом в газете и получать небольшие деньги, достаточные для того, чтобы снимать комнату. И там, через некоторое время, Чимин добивается своего аттестата и начинает подрабатывать ассистентом врача, и жизнь налаживается, и новоиспеченный врач решает не возвращаться обратно — его незамысловатая миссия давно провалилась, в самом начале он съездил в Гаагу дважды и дважды вернулся с пустыми руками. Об этом Тэхен не упоминает так подробно, потому что он уверен, Чонгук знает. Ведь остаться Чимину говорит Юнги. И когда тот протестует, Юнги говорит, что это приказ. Странные такие отношения, когда один другому приказывает, думает Тэхен, а потом вспоминает, в каких условиях и почему оказался сам. И только-только они успевают осесть, привыкнуть, выбраться из нищеты, очередное обстоятельство ударяет с новой силой, на сей раз — по всему острову. Внезапно находятся обязательства перед Бельгией и Францией, которые оказываются втянуты в неожиданную — или же, вполне ожидаемую, войну — ту, которую позже назовут Первой мировой. Британия вступает в нее слабая, не готовая, не понимая, во что ввязывается. Это не понимает ни один из участников и от того все это разворачивается с невиданной прежде силой, сметает на своем пути империи и стирает границы. Начинается война, и хотя в армию в начале идут добровольно, напряжение и тревога становятся постоянными спутниками для всех. Тэхен будто зависает в этом состоянии на добрые несколько месяцев — впервые он оказывается в подобной ситуации без Чонгука. Впервые за эти годы, за которые, вроде как, нужно было привыкнуть, он понимает, как сильно они помогали друг другу оставаться на плаву, удерживали друг друга от этого внешнего безумия, так и норовящего пробраться под кожу. Какой мощной поддержкой они были друг другу. И впервые за эти годы Тэхен думает основательно о том, как переживает за Чонгука — переживает за то, что теперь у Чонгука нет этой опоры в его лице, что у Чонгука нет никого. Или, может, есть кто-то? Тэхен ловит себя на мысли, что, в общем-то, был бы и не против — лишь бы Чонгуку было проще. И вместе с тем понимает: он все еще надеется. Однажды, когда эта нелепость сойдет на нет, и все вернется на круги своя, они встретятся снова, где-то далеко или близко — а может, там, где ни один из них еще не был. Они найдут друг друга снова и снова будут любить, как прежде, и больше уже никогда не расстанутся — Тэхен этого больше не позволит. Он все еще надеется — как настоящий мазохист, как жертва обстоятельств, как безнадежный романтик. Всеобщий хаос захватывает и его, и он впервые за все это время выходит из транса, которым стала жизнь, и четко понимает: он один. Остались только он и его надежды. В 1914 году, действительно, в армию идут только добровольцы — это почетно и выгодно, и отвала этим молодым парням нет. Тэхен даже не раздумывает над этим — он всегда был труслив, а если когда-то и высказывался смело, то исключительно из стыда перед Чонгуком. У того ведь с этим никогда проблем не было, поэтому он и добился всего этого — чин, военные подвиги, жалование… И всегда казалось, что это требует каких-то нечеловеческих усилий, полной сосредоточенности. Тэхен же никогда не находил интереса ни в чем, что могло бы хоть как-то его в жизни продвинуть. И до сих пор не находит. И это толкает его на выбор. Сообщения с фронта приходят все более тревожные, и становится понятно: если призыв станет обязательным, ни отец, ни Сокджин его не отмажут. И если у Сокджина есть ещё какое-то социальное положение, статус, влияние, которые его в случае чего оградят, у Тэхена ничего этого нет и не предвидится. Тэхен боится войны — в отличие от остальных молодых людей, воодушевленных происходящим, он боится. Он никогда не видел ее вблизи, достаточно было того, что Чонгук пошел в армию — одно только ожидание его на всю жизнь научило, что романтики и героизма нет. Там только бессонные ночи, черная неизвестность и воля случая. Поэтому на фронт Тэхен не стремится — вместо этого он с помощью Чимина начинает осваивать медицину. Кризис открывает такую возможность для всех желающих: за обучение не нужно платить, и Тэхен заканчивает школу и становится медбратом. Чимин же, которому статус позволяет, вступает добровольцем в швейцарскую организацию «Красный крест» — все это в разы увеличивает шансы на выживание. Так и получается некоторое время, в неразберихе и путанице, как-то сводить концы с концами. И в первый год война особо не ощущается — только на внешнем уровне, тревожным и пугающим фоном, не касаясь непосредственно. И даже письма Чонгука все еще доходят, и пол перед входной дверью, куда их кидает почтальон, становится мысом Доброй надежды. Из-за сложностей сообщения письма идут очень долго, и каждый раз, когда Тэхен обнаруживает в на пороге помятый конверт, он судорожно и, будто не веря, раздирает его без ножа или ключа, пальцами, только чтобы увидеть поперек желтой бумаги это выверенное, каллиграфическое «дорогой друг» — увидеть и почувствовать, как по всему телу проходит эта сладкая, почти забытая дрожь любви, волнения, возбуждения. Письма идут очень долго, и большую часть времени Тэхен проводит не Чонгуком, но в мечтах о нем. Читая и перечитывая, запоминая наизусть нежные строки, выведенные его рукой — но так, чтобы посторонний, которому письмо может случайно попасть в руки, не понял, что между ними что-то большее, чем дружба. Что именно — Тэхен уже и сам не понимает. В начале своей вынужденной изоляции он строил образы Чонгука и их отношений на опыте и воспоминаниях — прокручивал моменты счастья и спокойствия, которыми жизнь их одарила сполна, чуть видоизменял и снова, по накатанной, одни и те же фантазии. В последнее время он все чаще ловит себя на идеализации — понимает, что возводит Чонгука куда-то туда, далеко — туда, где это начинает граничить с религиозным мышлением. Он становится так далек от реальности, от того, чем и как Тэхен живет, что иногда кажется, будто Чонгук ему просто приснился. И ничего не было. Все это — очередная история из книги. Спасает только одно: книг о такой любви не пишут. Такая любовь — тайна между двумя. В ней нет свидетелей. И неважно, в Корее ты или в Англии — за нее осудят везде. Так что Тэхен останавливает себя в этом. Все было, и все прошло. Все прошло, но оно — «они» — еще не в прошлом. Ничего еще не закончилось, и Тэхен еще выскажет Чонгуку в лицо все, что думает о нем и о его привычке решать единолично. Ничего еще не закончено. Все это в настоящем. Они все еще вместе. Они оба живы, и нет ничего важнее этого. И вместе с тем остается какая-то неистребимая, неубиваемая надежда: что бы ни происходило, будущее все еще есть, и оно совместное. То, в котором Тэхен готов все это простить. Ладно, бред, конечно. Он уже давно простил Чонгука. В начале он злился и дулся на него — всю долгую дорогу вокруг континента. Прошел то, что через сто лет назовут стадиями принятия — отрицание, гнев и торг, депрессию. Это заняло несколько месяцев дороги и все еще было с ним в первые месяцы лондонской жизни — горькое чувство собственной оставленности, брошенности. Оно держало, не позволяя двигаться дальше. Обижало и унижало то, что все это Чонгук провернул у него за спиной, не посоветовавшись, не обсудив… Решил все, не считаясь. Как будто Чонгук волен был решать за обоих. Да, так бывало иногда в бытовых вопросах, Чонгук всегда был более ответственным… Но чтобы так… Это в голове никак не укладывалось. Но потом, обустроившись, привыкнув к комфорту и безопасности, которые и были целью всей кампании, Тэхен начал понимать, что все это Чонгук сделал ради него — что для самого Чонгука это стало огромной жертвой. И от этого понимания стало еще хуже. И тогда он начал связывать все это вместе — долгие годы Чонгук работал и старался, и отчасти от этого их жизнь была так беспечна даже когда тучи начали сгущаться. Именно поэтому у Тэхена появилась возможность вот так запросто сбежать из страны, в которой, как показало время, все произошло точно так, как и ожидалось. До того, что кажется, в избитой фразе и правда есть смысл: все, что ни делается — к лучшему. Живя в Англии с семьей — не то чтобы все время, но часто ощущая себя частью этого целого — Тэхен начинает чувствовать, что не оказывал Чонгуку должной поддержки. Понимает, как много возмущался по пустякам и ввязывался в споры, вечно в чем-то Чонгука обвиняя, просто потому что он — Чонгук. Почему-то именно с ним, с самым важным человеком, и ни с кем другим в нем запускался этот дурацкий механизм: спорить, и все видеть по-своему — лишь бы это противоречило тому, что тот говорит. И неожиданно кажется, что никакие убеждения этого не стоят. «Этого» — упущенного времени. Издалека, с другого конца света — буквально, Тэхену начинает казаться, что в далеком или близком светлом будущем у них больше не будет проблем и ссор из-за пустяков, мелочей. Ведь они любят друг друга. А значит, им следует друг друга беречь. Вместе с тем он понимает и еще кое-что: ни безопасная страна, ни любимая семья не заменяют того, что дом — там, где Чонгук. Проходят дни, и наступает 1916 год — тут-то и становятся очевидными плюсы тревожности и паранойи: призыв становится обязательным, но поскольку Тэхен вот уже несколько месяцев как значится на службе в одном из столичных госпиталей, его это не касается — он важен в тылу, куда попадают те тяжело раненые, для которых участие в войне уже закончилось. Чимин отбывает в Европу штатным врачом с одним из батальонов — за время его волонтерства становится очевидно, что никакая расовая принадлежность — какой бы дискриминации ни вызывала — не перевесит отточенные годами навыки. И пусть у Чимина нет существенного опыта полевой работы, да и звания тоже, он, вообще-то, прошел уже одну войну в качестве врача, и это серьезно. В этой роли он всем нравится — в особенности после того, как хорошо он за прошедшие годы выучил английский язык. Чимин уезжает, и Тэхен остается один. Родители зовут его к себе, перебраться в общую квартиру, чтобы не тратиться на комнату, но Тэхен отказывается — он сторонится их, и даже просто поддерживать контакт становится сложно. Вместе с Чимином, кажется, уезжает его способность к социальным контактам, и постепенно Тэхен замыкается в себе. Все время он работает и учится — официальный курс уже закончился, но он берет новые и новые книги по медицине, биологии и химии и уходит в них с головой, и это затягивает — все лучше и лучше понимать, как устроены больные на койках и клерки в метрополитене. Большую часть дня он работает, потом учится, очень много курит. Он часто находит себя слоняющимся без дела по квартире — она небольшая, и на третий круг становится понятно, что-то тут не так. Много спит — до того, что не остается никакого режима, только чередование больничных смен, сна и учебников. А еще он все время ждет: ожидание писем Чонгука держит его на грани и то и дело возвращает к реальности. И вот, наконец, случается. Однажды, возвращаясь домой после ночной смены, он замечает заветный конверт под дверью. Не веря своим глазам и забывая закрыть дверь, он хватает его, вертит в руках, крутит, ощупывает и не может нарадоваться тому, какой конверт огромный — там явно что-то внутри, что-то от Чонгука, ведь ни от кого другого Тэхен писем не получает. Тэхен проходит в коридор, закрывает дверь, снимает свою кепку-фуражку и наконец рассматривает конверт как следует, и… Замирает — цепенеет — прежде, чем понимает, от чего. Всякое хорошее настроение улетучивается, и он напрягается всем телом — это письмо от Юнги. Не от Чонгука, но от Мин Юнги. Они не смертельные враги, но по факту, Юнги совершенно незачем писать Тэхену. Да, они знакомы, и часто виделись, но, все же, не настолько часто, чтобы Юнги интересовался его жизнью. Да и Юнги — не тот человек, который интересуется кем-то вот так. А значит, он хочет что-то сообщить. И вот это не предвещает ничего хорошего. Не-а. Совсем ничего. Тэхен кусает губу и, сам того не осознавая, начинает ее жевать — его глаза все еще на строчке имени адресата, на мелких, но связанных, как бусинки, английских буквах — этот почерк так и кричит о том, кто его владелец. Тэхен медленно достает из кармана портсигар, а оттуда — самокрутку, как у какого-нибудь рабочего в неблагополучном районе. Но на это уже давно плевать, он давно перестал быть человеком, который о таком переживает. Трясущимися руками он зажигает спичку, а потом и сигарету. Затягивается, выдыхает, повторяет. Не сводит глаз с письма. Выкуривает целую, не сводя глаз с письма, и это длится вечность. А потом, когда вечность заканчивается вместе с сигаретой, он громко выдыхает, тушит окурок о портсигар и наконец открывает конверт. Оказывается, внутри не одно письмо, а два. То, что больше — последнее письмо самого Тэхена, и рядом с ним, словно комментарием, аккуратно сложенный лист, и на нем уже написано по-корейски. Свое письмо Тэхен выпускает из рук вместе с конвертом, и они падают на пол — он сосредотачивается только на письме Юнги. Сперва он бегло проходится по нему глазами, потом возвращается в начало и читает вдумчиво. Пытается понять, но не понимает. Понимает слова, но не смысл. Становится сложно, потому что трясутся руки, и Тэхен напрягает их до боли и чувствует, как содрогается уже всем телом. Он заваливается назад и, наконец, дочитывает, и опускает руки обессиленно. И сам медленно съезжает по стене, без единой мысли в голове, ничего перед собой не видя. Потому что пространство схлопывается в одной точке времени — в этом моменте. Потому что ничего больше не существует.