Короткие зарисовки по Мао Мао/Жэньши

Я знала, что время уходит. Ещё в тот миг, когда холодный, безжалостный клинок вошёл в меня, я поняла — это конец. Осознание было ясным, как утренний свет, но я не сказала ему ни слова. Не могла. Не хотела видеть, как его глаза, в которых всегда сверкала насмешка и хитрая игра, ломаются под тяжестью боли. Неделя тянулась, словно вязкий сон, в котором не существует настоящего времени. Я лежала в постели, изображая усталость, списывая её на травму. Ложь давалась легко, ведь он так хотел верить. Слуги приносили отвары, в комнату тихо входили лекари, а Жэньши, как всегда, устраивался рядом, обложенный свитками и бумагами. Но сколько бы он ни делал вид, что поглощён делами, взгляд его снова и снова возвращался ко мне — внимательный, тревожный, цепляющийся за каждое моё движение. Сегодня холод был особенно острым. Он пробирался под одеяло, цеплялся за пальцы, оплетал сердце тонкими льдистыми нитями. Я смотрела на него — на Лунного принца, моего мужа, моего… слишком поздно понятый смысл. — Жэньши… — голос сорвался, словно я вот-вот заплачу, хотя слёз во мне уже не осталось. — Обними меня… пожалуйста. Он замер — едва уловимое удивление скользнуло по лицу. Но уже в следующую секунду он был рядом. Его руки — крепкие, тёплые, надёжные — обвили меня, и холод внутри отступил, как отступает ночная тьма перед первым светом. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах, который за эти годы стал моим домом. — Мао Мао… — тихо произнёс он, тревожно заглядывая в глаза. — Ты дрожишь. Тебе больно? — Немного, — соврала я. — Но так лучше. Я подняла ладонь, коснулась его щеки, запоминая каждую линию, каждое тепло кожи. Слова сами сорвались с губ — тихо, едва слышно, как молитва: — Я люблю тебя, Жэньши. Прости, что поняла это слишком поздно. Он замер. Взгляд его дрогнул, в нём мелькнула растерянность, но я не дала ему ответить — прижалась ближе, закрыла глаза, стараясь удержать это мгновение. Тепло его рук окутывало меня, его дыхание — ровное, надёжное — убаюкивало. И я позволила себе утонуть в этой безопасности, как будто могла остаться в ней навсегда. Через час тишину нарушал только шелест занавесок, колыхаемых ветром. Холод я уже не чувствовала.

***

Месяц. Всего месяц… а кажется, будто прошла вечность. Я помню её взгляд. Тот день, когда она попросила обнять её — тихо, почти робко. Мао Мао никогда не просила подобного. Слишком гордая, слишком упрямая, она всегда скрывала свою слабость. Я должен был понять. Должен был заметить, что её губы стали бледнее. Что пальцы — холодные, дыхание — редкое. Я должен был… но не сделал. Я помню, как она улыбнулась чуть криво — так всегда бывало, когда она хотела что-то сказать, но стеснялась признаться в чувствах. И произнесла: «Я люблю тебя». Сказала так, будто это была последняя фраза в её жизни. А я… просто обнял её крепче, подумав, что у нас впереди ещё годы. Годы… Я помню то утро. Солнце уже касалось её лица. Я потянулся, чтобы разбудить, — и ощутил её тепло, но не движение. Она была тиха. Слишком тиха. Я звал её по имени. Снова и снова. Пока голос не превратился в хрип. С тех пор я живу на обломках. В её тени. Я всё ещё вижу, как она сидит у окна с чашкой чая, перебирает травы, хмурит брови, как будто вот-вот обернётся и отпустит язвительное замечание. Но вместо слов — тишина. Каждую ночь я думаю: если бы тогда настоял на осмотре, вызвал лучших лекарей, не поверил её «всё в порядке»… Может, она была бы жива. Сегодня я снова подошёл к ящику с кинжалом. Холод металла в ладони кажется странным облегчением. Там, за этой гранью, может быть, она ждёт. Может, там снова будут её тёплые руки. Я уже поднял лезвие… И вдруг услышал её голос. Не шёпот, не нежность, а тот самый раздражённый тон, в котором всегда пряталась забота: — Жэньши, ты идиот. Как ты посмел сделать такое?! Я остановился. Не из-за страха умереть. Из-за страха встретить её в мире мёртвых и увидеть, как она сердится. Услышать, как скажет, что я подвёл её дважды. Я убрал кинжал. Снова. И остался жить. Только потому, что боюсь потерять её даже там.