Княшичий сборник

В грозовую ночь Мише часто не спится. Так было всегда и причина оставалась загадкой. Даже по сей день. Сегодня гроза. Льёт как из ведра, грохочет, небо рассекают ослепительные молнии. Миша на кухне. Включив притянутую из гостиной настольную лампу, заварив себе чай, он сидит с любимым «Некрономиконом», уже потрёпанным от времени. И действительно читает. Поглощенный невероятными историями, он не сразу улавливает скрип двери и шаркающие шаги. — Боже блять… Напугал, — голос Андрея заставляет тоже испугаться и почти подпрыгнуть на месте. Дёргается рука в бандаже, и чашка летит на пол, разбиваясь на несколько больших кусочков. — Бля, — коротко изрекает Горш, откладывая на стол книгу. — Сиди, — Князь говорит резко, спросонья у него такое бывает. — Сейчас я эт самое, и уберу. Сиди Мишк. И ничего не остаётся собственно, кроме как слушать как ссыт Андрей, насвистывая, как всегда думая, что это заглушает звук струи, потом как смывает, как отрывает кран, обычно сначала сильный напор, и отскакивает, забрызганный водой, потом таки моет руки и выходит. — Прости, — говорит Миша, наблюдая за тем, как Князь собирает осколки, те, самые большие, в мусорное ведро выбрасывает, а после лужу чая вытирает. — Криворукий я мудак Андрей усмехается. То, что Горшок мудак, он знает ещё с незапамятных времен бурной молодости. Миша много выел нервов своими выходками, запоями, наркотиками. А сколько раз клялся-божился, что завяжет, что закодируется. Андрей верил, только потом снова наблюдал одно и то же. И сейчас периодически удивляется, как он не начал седеть на пару с Мишей, выглядящим в свои за тридцать куда старше, и в которые наконец-то остепенился, потеряв и жену с дочерью, и здоровье. А Князь всё так же рядом. Верный, как собака. Он и вытаскивал, из запоев, из петли. Он стихами баловал и по сей день иногда так делает. Смешными, иногда похабными, как в молодости. Князь всё так же любит. Они никогда это не обговаривали, но им и не нужно было. Там только слепой не видел бы искр, страсти и нежности во взглядах. Только дурак не понял бы, куда вечно Горшок утаскивал Князя, спокойно за ним следовавшего всегда и везде. Миша человек больше дела, Андрей — слова, и нет, не пиздабол. Хотя и до такого опускался пару раз, чтобы не волновать младшего. Хотя потом и вскрывалась правда, и Миша бесился дико, орал, матерился, руками махал, потом сам же лез целоваться. — Идём в комнату? — предлагает Андрей. — Я не усну. Буду мешать. — Не будешь, — Князев здоровую руку Мишки бережно хватает, легко тянет, и Горш сдаётся. Чай ему попить не удалось, заваривать новый лень, а без него читать не так интересно. Потому ничего не остаётся как с кряхтением встать и последовать за Князем. Они синоним слова «неразлучность». Они давно не Миша Горшенев, Андрей Князев. А Миша и Дюха. Зовут везде вместе, говорят они друг о друге как о совместном. Они любят, они безумные, страстные. Кольца обручальные тому доказательство. Ведь разве не безумие откреститься от дел и фестиваля, и свалить в Америку расписываться? Разве не отвага в стране, где царит гомофобия, говорить, что они мужья? Разве всё то дерьмо, через которое они пришли, не лучшая проверка на верность и прочность? Чего ещё надо? Каких доказательств? На какие ещё безумства надо пойти, чтобы стало понятно всем и каждому, что сильнее любви уже не найти? Ни на какие. Достаточно объятий и поцелуев, достаточно ласковых слов и поддержки, понимания и уважения, честности и внутренней молодости. Андрей Мишу рядом с собой укладывает, целует. — Давай свалим за бугор? Горш брови вскидывает, голову в сторону Князя поворачивает. — Ты ебанулся? — хохочет тихо. — Давно, — пожимает Князь плечами. — А для тебя это новость? Вообще нет, но такого заявления Миша точно не ожидал. — Та вообще хуйня вопрос, как бы, ё-моё, — выдает и сам, приводя в ахуй Князя. А тот на деле пошутил, чтобы Мише настроение поднять, которое вместе с чашкой упало. А теперь, вроде и неплохой план. — Мих, — хочется сказать «я пошутил, ты чего?», а выходит: — А ты куда хотел бы?