Княшичий сборник

Миша нихуя не умеет рисовать. Он пытался, тетрадь у него была своя с каляками, но толкового ничего. Он не волновался по этому поводу никогда. В реставрационном ему это учиться никак не мешало. И Андрей недоумевал. У него ведь талант от бога! Если бы с какого-то дёру не упёрся пошел бы вообще в художественный. Но судьба явно что-то знала. Словно так и должно было случиться. Вот и столкнулись. Сначала, конечно, не общались особо. Князев Мишу странным считал, чокнутым чудиком, бестолковым и вообще ни на что не годным. А потом их вдвоём на одну точку во время практики засунули. Жара, июль. В блядской робе жарко, пусть оба верх спустили и рукавами на талиях закрепили. Мишка в бандане, от которой за километр, сигаретами и кострами пахнет, в кроссовках старючих, явно для таких работ, но лицо, шея, руки и одежда измазаны. Он который раз нос запястьем чешет, а потом как-то нервно почти бросает кисточку. — Слышь… как тебя? Куришь? Андрей выгибает бровь, поворачивая голову в сторону напарника. — Меня Андрей. Курю. — Пиздуем на перекур? Они спускаются аккуратно вниз и, вот такие, перемазанные с головы до ног, на улицу выходят, жмурясь и корчась от яркого солнца. Горшенёв губу верхнюю приподнимает, и Андрея зачем-то смотрит туда, где, вообще-то, должны быть зубы. В голове рождается бестактный вопрос, который Князев придерживает. Они находят тень и плюхаются, просто на бордюр, охая и потягивая ноги. Миша пачку достаёт, сигарету себе в зубы, вторую — напарнику. — Спасибо. — За отраву не благодарят, ё-моё. Князев ржёт. Странный, но весёлый и добродушный этот Мишка. Сидит такой, длинноногий, светлокожий, без зубов передних, курит. И почему-то кажется, что такой родной, словно всю жизнь вместе были, и не одну. — Как думаешь, до трёх управимся? — спрашивает Горшенев. — А пёс его знает. А чё? — пожимает Андрей, выдыхая дым. — Та репетиция у меня, понимаешь. Я, ё-моё, в группе играю, понимаешь? Панк, анархия. Ты слышал? Андрей может и слышал, но не интересовался никогда. Рок слушал, может и панк, только в жанрах не сек. Он художник! Он краски отличает по типам, качеству, оттенков видит больше, чем другие, типы бумаги на глаз определяет. А Миша затяжку делает и заводит целую лекцию, сто раз Кропоткина упоминает, едва ли не захлёбывается, почти кричит, руками машет. А Князеву смешно. Он слушает. И даже когда они в помещение возвращаются, снова наверх карабкаются, рот напарника не закрывается. Ну, до того момента, пока к ним с проверкой не заходят. Замечание делают. Уходят. Миша ржёт громко, заливисто, заразительно. Андрей начинает тоже. Они кое-как успокаиваются, чтобы продолжить работу. — А ты чем увлекаешься? — спрашивает Горшенев, снова нос чеша. — Рисую, пишу стихи… — начинает перечислять Князев. — Стихи? — восклицает Миша. — Ё-моё! Покажешь?! Хочу почитать! — Завтра принесу, — обещает Андрей. Ему не жалко. Он себя и своё творчество любит показывать, гордится тем, что делает. Его в школе ведь доставали как. К каждому празднику просили стишок какой-нибудь маленький выдумать. А ему только в радость. — А хочешь на репетицию со мной, а? Послушаешь музыку хорошую! — Хмм… А можно! Разок схожу. Горшенев как-то победно улыбается, демонстрируя полу-беззубый рот, моргает пару раз быстро и затягивает какую-то абсолютно бредовую песню, без смысла, с матами. Внизу открывается дверь. — Вас на улице слышно!!! Что за стыд?! Забыли, где находитесь?! Миша петь перестаёт и ржёт. — Так мы ж работаем! — с чего-то впрягается Андрей. — Вот, немного и закончим! — Поживее и молча! Иначе позвоню в вашу шарагу! Мигом полетите! Миша странно притихает. Князев посматривает на напарника и усмехается. Он видит как чужая рука выводит что-то. Знакомые очертания. Проверяющий уходит, и Горшенев поворачивается к Андрею: — Оставлю этому долбоёбу подарочек. — Мих… а если попрут? Ну реально. — Ну и пошли они нахуй, — ёмко отвечает Миша. — Нехуй на нас рот открывать, ё-моё. Они заканчивают быстро и тихо, как им было велено. Спускаются быстро, переодеваются тоже. — А это кто? — Андрей смотрит на лицо, напечатанное на футболке Миши. — Это Сид. Ты про Sex Pistols слыхал? Панки! Иконы, бля! Андрей улыбается. Он ещё много чего узнает от этого странного парня. Но с ним чертовски интересно! Они выползают в зал где велись работы и уже открывают входную, когда внутрь просачивается хозяин. — Закончили, бездари? — Закончили, начальник, — улыбается Миша. — Горшенев, — мужик указывает на студента пальцем, — учти. Я твоего батю знаю. Ты ж понимаешь, что будет если косячить будешь, да? Миша улыбается. Ему плевать, ведь он дома давно не живёт. Он панк. Свободная душа. Чё ему? Мужик проходит в глубь, и Андрей смотрит нервно на Мишку. — Быстрые ноги пизды не боятся, ё-моё, — шепчет напарник. — На раз-два-три бежим. Они срываются под разъярённый вопль «Горшенев!!!». Они бегут, едва не теряя вещи и ржут. Солнце слепит в глаза, оглядываются прохожие, некоторые шарахаются, некоторые что-то кричат в след. Андрей уверен, завтра им уже не будет надобности возвращаться на эту точку, но почему-то сейчас так похуй. Они только у остановки автобусной тормозят, дышат тяжело, улыбаться не перестают. — Слышь… а ты чё сделал-то? — Я? — выдыхает Горшенёв. — Слепил хуй. Андрей разражается новым приступом смеха.