Княшичий сборник

Хороша сельская ночь. Ни машин, ни фонарей. Кажется, даже лошадиным дерьмом и сеном не так прет, как в удушливый день, когда беспощадное солнце с небесной высоты плавит улицы, сжигая до желтизны осенней сочную зелень. На тёмном небе неземная задорно подмигивают, подталкивая снова со двора выйти. И Андрейка, куртку поправляя, тихо вышмыгивает за калитку, зажимая подмышкой тетрадь, в кармане брюк припрятав сигареты, спичек коробок и карандаш, уороткий, размером с мизинец, в левой руке сжимая фонарик. Не спится дураку которую ночь. Стих в голову лезет, а как руки до тетради доходят, чтобы строки записать, так и нет ничего в голове. Пусто. Оно и видно, что пусто. Ноги несут всё дальше от центральной улицы, за пруд почти иссохший, за поворот на выгон и почту, за поворот на ферму. Андрейка ни темноты, ни собак, ничего не боится. Шагает себе, под нос бубнит строки, повторяя, чтобы не забыть, как записывать сядет. Фонариком себе под ноги светит, иногда по сторонам, иногда вперёд. У старого дома, заброшеного давно, скосившегося на бок, норовящего вот-вот развалиться, останавливается яблок нарвать. А метров через триста уже и забор тянется чугунный, чёрный, а за ним кладбище. Ни сторожа, ни собак. Заходи, гостем будешь, только бы не на совсем. Андрейка без страха через приоткрытую калитку пробирается. Он это кладбище знает хорошо, всегда уходит в глубь. Вот и сейчас, мимо колодца, мимо свежих могил дкльше, глубже в темноту. Замедляется, когда окружать начинают старые кресты и несуразного вида памятники. Где-то рядом уже и столик излюбленный, за которым всегда хорошо пишется. Андрейка никогда объяснить сей феномен не мог. А ни никому не рассказывал. Мало ли, ещё решат, что с ума сошел и в психушку упекут. Только столика нет на месте, и приходится пройти дальше, туда, куда ещё не приходилось. Вокруг совсем незнакомые могилы, гранитные, грубые, зароосли, деревья совсем незнакомые. Андрейка едва об огромный корень торчащий не спотыкается, тетрадь роняет, охает, тихо матерится, поднимая её, стряхивает пыль. Светит фонариком напоаво и налево в поиске стола, и наконец-то находит. Старенький, кривой, деревянный. Он пошатывается слегка, внутри наверное уже выеденный вредителями. Андрейка оглядывается и сгружает тетрадь, яблоки, по карманам распиханные, карандаш из кармана за ухо перекладывает, аккуратно садится на лавку, листами тетради шуршит деловито, находит стих, который уже которую ночь мучает и понимает, что те строки, которые повторял почти всю дорогу, тоже из головы исчезли. — Да что ж такое? — гневно рычит Андрейка, яблоко хватает откусывает, причмокивает, жуёт. Кисловатые, твёрдые. Фу! Что-то этот раз не задаётся вообще. — Гадство какое! — совсем забывшись, громче выговаривает парень, пачку сигарет достаёт, закуривает, как вдруг откуда-то из темноты, куда свет фонарика не достаёт, голос звучит какой-то хриплый, замогильный, ледяной: — Ты чё шумишь, ё-моё? Андрейка икает, роняя и сигарету, и тетрадь, хватает фонарик и светит по сторонам, едва не падая следом за всем остальным. — Кто здесь? — выдыхает судорожно, но никого в округе нет. Сердце бешено колотится. Он же не боится. С чего вдруг? А может показалось? Обычно в тишине слышится и в темноте видится то, чего нет. Шутки подсознания. — В рожу не свети, придурок, — снова хрипит голос. — Опусти фонарик и медленно обернись. Тело слушается, но не Андрейку, а того, кому голос принадлежит. Палец нажимает на кнопку, свет фонарика гаснет. Андрейка медленно оборачивается и замирает, почти икнув. В свете пузатой луны на старой, гранитной плите сидел полупрозрачный парень, примерно лет двадцати. Локтями упирался в колени, а кулаками подпирал голову, странно слегка скошенную вправо. Андрейка ощутил как немеют конечности, как становится дурно. Мёртвый. Он видит его! А тот сидит и как будто привычно других доводить и пугать. — Ты, чё, не знаешь, что на погосте не шумят? Мы тут, как бы, спим, ё-моё. — А… эт самое… я… — Сигарета будет? — перебивает призрак, не меняя позу. Андрейка мигает и наклоняется, нашаривая в темноте зажигалку и сигарету, после тянется в карман за пачкой, встаёт и подходит к могиле. Взгляд падает на надпись «Горшенёв Михаил Юрьевич», а вот даты были подстёрты и разобрать их не представилось возможным. — Вот, — тянет руку с сигаретой Андрейка. — Так значит, ты Миша? Призрак берёт сигарету. Андрейка и огоньком не скупится. Миша затягивается блаженно. — Давно я не курил. А, да, я Мишка. А ты? — Андрей. Будем знакомы. Странно звучит. А вдруг снится? Ущипнуть себя надо. Андрейка и щипает, больно, до кровавой борозды, закрыв глаза, но когда открывает, то призрак Мишки сидит всё так же, курит, смотрит вопросительно. — Ты чё эт делаешь? — Я-то? Да так… Знаешь, когда тебе что-то кажется или сон слишком реалистичный, то надо себя ущипнуть, чтобы прошло. Мишка пожимает плечами, и его голова пошатывается немного, а глаза закатываются. Андрейка таки икает. — Ты чего? — робко спрашивает. И явно зря. Мишка голову возвращает назад, моргает и снова сосредотачивается на собеседнике. — Да так. — А с головой что? — Ты точно хочешь это знать? — таинственно спрашивает призрак, докуривая уже. Андрейка не уверен, что ему это нужно, но кивает. А потом заживает рот, давя вскрик, потому что Мишка руки от головы убирает и она кренится, ухо прижимается к плечу, глаза закатываются, а рот открывается, нижняя челюсть безвольно съезжает. Сердце бешено колотится, как никогда. Это не высота, не глубина, не кромешная темнота, не кто-то крадущийся в той самой тьме. Это голова… Почти отрезанная. Болтающаяся безвольно. Голова с отвисшей нижней челюстью и закатившииися глазами. Все на пару секунд. Мишка возвращает голову назад, моргает, собирая глазки в кучу, и улыбается полубеззубо. — Да ты стены бледнее, Андрей. Андрейка в руки себя быстро хватает, собирается. — Ничего подобного, — говорит он. А самому курить очень хочется. Сигарета, что упала за вторым узом ждёт своего часа. Дождалась. — Дай ещё, — просит призрак. Князев делится ещё, из пачки вытряхивая. — Слушай… Мих… А за что тебя? Миша усмехается, затягивается, только огоннёк к кончику сигареты прикасается. — За просто так. За нихуя, Андрюшка. В голове не укладывается. — Как так? Просто вот… эт самое? Мишка выпускает сигаретный дым и моргает в подтверждение. — Просто так. За то, что жил хорошо. Как хотел. Ладно. Ну вд5рлись ко мне. Ограбить хотели. А чтобы я не рассказал, так ещё и убили. Андрей курит, молчит, слушает. — А сколько тебе было? — Двадцать один, — Мишка прищуривается, словно вот-вот впадет в ностальгические воспоминания. — Ладно, довольно обо мне. Чего ты среди мёртвых шатаешься? Андрейка отходит, но чтобы тетрадь взять свою, всё ещё на земле лежит, снова обтряхивает и показывает призраку, шуршит. — Стихи я пишу. А тут думается хорошо. В тишине. Миша улыбается, а после и вовсе смеётся. — Стихи. Так ты поэт. Ну-ка, поэт, зачитай мне что-нибудь. Андрей моргает шокированно, а после из кармана фонарик достаёт, в тусклый режим переводит, зубами зажимает и принимается листать, пока не находит тот стих, который больше всего нравится, и зачитывает. С интонацией, с расстановкой, с эмоциями. Стих длинный, про лес, волков и болото, из которого выходили мертвецы. И видит Андрейка как довольно щурится Мишка, затягиваясь сигаретой. — А мне нравится, — говорит призрак. — Хорошо пишешь. — Спасибо, — слегка смущённо Андрей говорит. Ему ещё никогда не делали комплименты мертвецы. — А знаешь что? — вдруг заявляет призрак. — Приходи ко мне почаще. Стихи будешь читать, одиночество скрашивать. Друзьями станем. Как тебе? Андрей рот открывает. С призраками он ещё никогда не водил дружбу. Но Мишка странно свой. — Ну… думаю можно. А… ты только ночью виден? — Дай руку. Пожму, — говорит призрак и сам первый тянет. Андрейка сразу тянется в ответ. И к удивлению чувствует крупкое пожатие, ледяное прикосновение. — И… что теперь? — Ты сможешь видеть меня днём. А я смогу покидать пределы кладбища. И мы всегда сможем увидеться.