Княшичий сборник

Обожал я наше село. Всегда. Особенно с осени, когда в средине октября уже снег лежал. Самый север, чего уж. Идёшь-бредёшь иной раз, ведро с рыбой тащишь, ту, что удалось отловить, и натыкаешься на следы чьи-то. Я всегда следы лосей встречал. У нас их много в челе было. Иногда просто меж домов гуляли, большие, рогатые, важные. Бабуля говорила, что они опасные. Я смотрел в окно на них. Иной раз идёшь, дров наколотив, зайца встречаешь. Обдирает кору, бедолага. У нас в селе люд лесной сельского не боялся. И наоборот. Все в мире жили, словго с незапамятных времён договорились. Любил я зимой сюда приезжать, ведь часто можно было сияние северное увидеть. Старики, те, кто за сотню проживали, говорили всегда, что цвет сияния определял худо будет иль нет. Я видел только зелёное, а после весна-красна, урожай. Ни потопов, ни ураганов. И друг у меня тут закадычный был. Мишкой звали. Иной раз в начале зимы приезжал я, а он въезда в село уже на сене, на санях ждал, Сивушку (так коня своего называл) упряг и переманивал меня. Всю дорогу то и дело рассказывал быль да небыль. Страшное и смешное. Про лосей многорогих, про спирали, что в вощдухе появлялись, искажая пространство, то про тени таинственные, что из лесного тумана показывались, но к селу не приближались. Говорил, что егерь наш от них и умер, Фёдр Ефимович уважаемый. Я не верил, но слушал. У бабули спрашивал, дак она ничего не знает, а женщина она отважная. Только вот однажды случилось то, что я никогда не забуду. Дела задержали в городе до середины января. Я брыкался как мог, всё в село вырваться хотел, сияние северное увидеть, ведь тогда как раз сезон был. А меня вертели. Сделай-переделай и ступай. И хоть умри на месте. И я делал, рычал, мычал, пыхтел. А потом вырвался. Предчувствие плохое было. Бабуля не звонила уже которую неделю и я ей дозвониться не мог. Грешил на снег, который часто провода перебивал. Его много нксыпалось уже к декабрю. Бывало, ни света, ни связи. Печь да свечи спасали. В первый свободный день я рано утром (часов в пять) уже в дороге был. И что-то всё странным мне казалось. Автобус другим был, водитель какой-то мрачный, иссохший старик. Пассажиры дивные. Молчание напряженное. У въезда в село Мишка ждал, как обычно. На санях. Лошадь другая только. Кривая какая-то, дохлая. Едва в ней Сивушку признал. Вокруг тишина мёртвая. Миша и рассказал. О сиянии красном, о тенях странных и спиралях. О том, что туман с леса село накрыл в одну ночь холодную. Рассказал, что в тумане том ходили те, кого давно в живых нет. И видел Миша даже егеря нашегг, того, который первым умер. А вокруг ни ктов, ни собак, ни снегирей. Нкбо над головой тяжелое, дымчато-молочная пелена, а через неё старалось пробиться зимнее солнце. И свет кго казался болезненно белым. «Ты кушай пирожочки», — голос её был не такой, и она сама иссохшая, древняя, как мумия. Приболела что ль. Я всё спрашивал, а она улыбалась, головой качала невпопад. А я снова увидел, как заворачивается, закручивается причудливо пространство. Теперь только не печь, а плита старая. «Чего делать?». Я не понимал. А Мишка на сани меня погрузил. Мы с места двинулись. Я чувствовал как колотилось сердце, как в голове роились мысли, а перед глазами всё бабуля мёртвая была. Сивушка топал, пыхтел, а я, вот дурак, оьернулся, и увидел как огромная спираль исказила дома, что позади остались. Слова в горле застряли. Ужас леденящий меня охватил. Только у выезда, став на земную твердь, спросил я, что с сеиом случилось. Поднял я голову и обомлеел. Вместо села родного пепелище с останками. Глянул на Мишку и вскрикнул, рот ладонью закрыв сразу. Мумия на сене сидела, головой невпопад кивала и конь иссозштй, костяной застыл. По сей день в кошмарах видел я картины эти, и задавал себе один вопрос: а как я выжил? И слышал слухи я о том, что те, кто маршрутом этим проезжают, даже мимо, видят нормальное, прежнее село, а стоит выехать за него и обернуться, видят пепелище, а на выезде коня замерзшего и мумию на сене.