Княшичий сборник

Ледовая арена под открытым небом — самое лучшее, что появилось в нашем дворе. Прям за домом, окруженная фонарями, чтобы в самую темень можно было уверенно рассекать на коньках, зная, что не влетишь в ограждение или другого катающегося. И я радовался. Впервые за долгое время достал коньки. Благо, были в пору, по ноге. В первый же вечер я накатал кругов двадцать, пока огромные снежинки не превратились в снежную сечь, а мороз не стал жгучим, просто таки до боли. Сердце ликовало. На следующий вечер я вышел снова. По льду кружила какая-то девочка, почти у самого ограждения. Я же кинулся описывать круги да восьмёрки, гордо подняв голову и теплый, немного колючий, клетчатый шарф, то и дело выбивавшийся из-под куртки. Шапка-ушанка со значком красной звезды то периодически лезла на глаза, но снимать я не рисковал. Отит — последнее, что хотелось заработать. С Мишкой я столкнулся в субботний вечер. Тогда ещё не зная имени, я заметил его на скамейке. Смешной и сутулый, он кутался в куртку и шарф, поправлял шапку и жадно рассматривал арену, словно раздумывая — выходить или нет? Я тогда уже три круга намотал, и сам всё посматривал на будущую родственную душу. Он курил, и я видел как трясутся его руки. — Чего не катаешься? Согрелся бы та, а то на одном месте и дуба дашь, — вот так и подкатил (ся) к нему. Он глянул, брови кошлатые поднял, затянулся сигаретой и фыркнул: — Не катаюсь. А в голосе жадности и зависти, как у жаждущего конфетку ребёнка, которую по каким-то причинам он получить не может. Я глянул на пакет рядом. Коньки. Точно они. Новенькие, белые, красивые. А пацан заметил, вычислил направление взгляда и совсем хмурым стал. — Я не умею, — буркнул тихо, сигарету в снег куда-то кинул, притоптал ещё. — Так я научу, — вырвалось у меня так уверенно и громко, неожиданно. Научу. Я ж не инструктор. — Тебя как зовут? — Миша. — Андрей, — я снял перчатку и протянул руку. Его ладонь была ледяной, красной, пальцы не очень уже и гнулись. — Ты, вот что, приходи завтра вечером, да? Давай… в пять, ага? А то сейчас ты аж дубовый. Замёрз так. Миша, теперь уже знакомый, глянул на меня с удивлением, словно никогда не слышал слова заботы, кивнул заторможенно, но вставать не спешил. Досидел аж пока я не переобулся. И уже вместе мы вышли на дорогу. Я оказался прилично ниже его, а он худощавее меня. Попрощались рукопожатием и улыбками, и разбрелись по домам. Мы встретились следующим вечером, как и договорились. Мишка сидел на том же месте, коньки в пакете. На катке было людно. Пищали дети, смеялись и подбадривали взрослые. — Я не пойду, — сказал Миша вместо привета и рукопожатия. — Чего это? — удивился я, опустившись рядом и начав переобуваться. — Договорились же, ну. — Там дети, — Миша говорил куда-то в сторону и словно сквозь зубы. — Ты детей боишься? — всхохотнул я и резко осекся. Карие глаза взглянули так, что я едва сам не начал сомневаться — а стоит ли идти? — Да не боюсь я, ё-моё, — выпалил Миша. — Просто, ну, они дети, им позволено не уметь, а я… мне восемнадцать. — У тебя, чё, комплексы? — не удержался я. — Ну вот не умеешь ты чего-то, это нормально. Всегда можно научиться. Он смотрел, молчал, поджав губы, и я видел удивление в его глазах. И тогда я понял: передо мной полностью закомплексованный, зажатый человек, затюканный родителями или родителем, одним из. Передо мной большой ребёнок. — Иди ты, — фыркнул Миша, даже вскочил уже, но я схватил его за руку, посадил обратно, рядом с собой. — Сиди. Переобувайся. Все учатся, ничего страшного, — надо было попробовать настоять. Я смотрел внимательно. Миша замер на пару секунд, а после стал молча стаскивать ботинки, вытаскивать коньки, натягивать на шерстяной носок. Но со скамьи не встал. — Не могу. — Держись за меня, — я встал первым и подал Мише руку. Тот ухватился с такой силой, что едва не потянул меня назад, но мне удалось удержаться. До катка мы шли около минуты. Миша ухватился за мои плечи, как слепец, неуверенно переставляя ноги и пошатываясь. Но оказавшись в шаге от льда, он снова запротестовал, сильнее сжимая мои плечи. — Не-не, я не смогу. Давай не надо, — прохрипел он, но я рывком вытащил его на лёд. Он зашатался в разные стороны, смешно и нелепо, и ухватился за ограждение. Его ноги были скошены, тело напряжено, это замечалось даже под одеждой. Мишка смотрел огромными глазами, как кото, которого засунули купаться, и никак не хотел двигаться, а ноги смешно начали разъезжаться в стороны. — Ты мне доверяешь? — звучало, конечно смешно, учитывая, что виделись мы всего второй раз, но сейчас это было важно. Миша кивнул, и я оттащил его от ограждения. Он снова вцепился в меня, зашатался, заойкал, переклонился назад и шлепнулся на попу. Лицо его в момент покраснело, глаза стали злыми, а губы изогнулись совсем некрасиво. Я ждал отборного мата, но тут были дети, и Миша просто попытался встать с позы на четвереньках, как делают дети, когда учатся ходить. Я помог. — Возьми меня за руки, расслабься и смотри в глаза. Мишка смутился: — Как-то… ну, по-пидорски, не? — Я тебя, чё думаешь, целовать собрался? Мы вроде за другим сюда пришли, — и плавно потащил за собой. Он пригнулся, почти согнулся, согнул колени и всё ещё смотрел на меня, как кот, которого купают. — Расслабься, Миш. Он старался, он смотрел на учащихся детей, он пытался даже выпрямиться. А я его катал по кругу. После третьего мы подъехали к ограждению. Миша выдохнул и запрокинул голову. — Ну как тебе? — Я бревно, — сказал Мишка, стараясь на меня не смотреть. Но я заметил, что глаза его кофейные блестели. — Нормально всё, научишься. Мы постояли ещё с минуту и снова выехали описывать круги, только теперь я ехал позади и придерживал за талию, а Мишка уже прямой, немного более уверенный пытался даже отталкиваться ногами. Я чувствовал как расслабилось его тело, как он поднимает голову. Даже его радость успехам передавалась мне. А меня радовало, что я учил и это имело свои плоды уже в первого раза. Мы катались ещё несколько минут, уже и дети ушли, и улица совсем опустела, и стало куда более морозно. Мы снова подъехали к ограждению передохнуть, как услышали шаги и голос: — Мишка! К нам спешил не менее высокий парень в куртке, явно домашних штанах, ботинках. — Миша! Отец зовёт домой… Ой, п-привет. Я смотрел на парня и понимал, что он чем-то похож на Мишку. А Миша сжался моментально, опустил голову виновато. — Он злой? — Нет. П-просто зовёт д-домой. Мишка вздохнул тяжело и посмотрел на меня. В глазах читался испуг, читалась грусть, нежелание уходить. — Мне надо, — сказал он тихо, но казалось, что сейчас вцепится в меня и потащит за собой. Я кивнул и помог ему выйти за ограждение. Мы сели на лавочку, Миша начал переобуваться. Молчаливо, напряженно, словно вернулся в своё прежнее состояние до выхода на каток. Я начал переобуваться тоже. Пришедший за Мишкой парень стоял практически над душой. Он даже не представился. Мишка поднялся первым, взял пакет с коньками, вздохнул и протянул руку: — Ну я пойду, — он то ли спросил, то ли поставил перед фактом и взглянул в глаза. Я кивнул пожал руку, а сам словил себя на мысли, что не хочу отпускать, готов хоть следом пойти. — Давай проведу? — вырвалось у меня. Мишка вздрогнул и посмотрел на пришедшего за ним. — Иди, Лёш. Я следом. — Отец сказа прийти вместе, — сказал Лёша. Я понял, это брат. — Я следом, — повторил Миша, и этот Лёша пошел, а мы следом. Медленно, совсем рядом. Снег скрипел под ногами, и это улыбало. Так в тот вечер я узнал, что Мишка живёт в доме напротив моего, через каток. Наша троица остановилась у подъезда. Мишка снова глянул на меня: — Ну, до встречи? Завтра в то же время? Я воодушевлённо кивнул, улыбнулся, провёл взглядом Мишку и Лёшу, вздохнул и завернул в сторону своего дома.