Княшичий сборник

Когда Андрей приносит Мише новый текст в потрёпанной тетради, мысль только одна — не прогадать. Миша ведь человек      переборчивый очень. И раньше таким, как бы, был. А с возрастом так тем более. Андрей волнуется немного, как и всегда, впрочем. У них это, как и многое другое, не меняется никогда. А зачем? И как это менять? Это часть их жизни. их сложных, тернисты и непонятных отношений. Миша — терновник, колючий-ползучий, вокрут мозга, вокруг сердца, вокруг легких обвился и ждёт, когда можно будет сдавить сильнее. А Андрей позволяет, не терпит — принимает. Миша — его последняя и единственная плохая привычка с проседью в волосах, с морщинкой меж бровей, с колючей щетиной серебристой на подбородке, в излюбленной полосатой рубашке, одной из огромной коллекции, в шортах домашних, которые раньше выходными были. Миша не пьёт, не наркоманит больше. Его максимум — пиво, банки три. Он дал слово больше не пить. Он закодировался. Андрей лично водил, лично следил, пока Горшенев сам не начал это контролировать. А потом и сам понял, что не оно, не хочется больше так. Что не молод уже. Цифры в паспорте сами говорят за себя. Сорок. Блять, сорок! Как дожил? Сказал бы, что с божьей помощью. Но и помощью, и Богом оказался Князев. Миша вдумчиво прогоняет текст пятый раз, всё поправляя съезжающие к кончику носа очки, пока Андрей сюрпает чай с мелисой, которым пахнет вся квартирка, ну, точнее небольшая, но уютная берлога. По ней уже и не скадешь, что тут обитает панк. Хотя это из Мишки не выйдет, сколько бы ему ни было. Он таким родился. А самого себя не искоркнишь. — Это тема, Андрюх, — наконец-то выносит вердикт Горшенев. — Я подберу на днях медодию. Ты ж тетрадь оставишь? Миша радостно моргает, улыбается, снова в тетрадь смотрит. Вот только автору самому не весело. Он всё с мыслью пытается собраться, сказать же надо, что песня эта так, чисто, между ними, для Михи, не для широкой публики. Да, балада, да, в их стиле. Но личная. Это, как признания, как тайна, как-то, о чём нельзя говорить, то, что считается неправильным, то, что отвергнуто обществом. Андрей губу нижнюю жуёт, всё смотрит то на Мишу, то на тетрадь, то себе в чашку. — Так надо пацанам сказать же, ё-моё! Будет бонус трек, аккустический! Охуенно! Княже, ты лучший! Андрей совсем сереет. Кивает неоднозначно. Сам дурак, сказать надо сразу было. Ещё по телефону, когда отдалённо намекал на новое творение. — Ты чего? Грузишься снова, да? — Миша тетрадь откладывает, подсаживается, табурет пододвигая ближе, в глаза заглядывая, такие же яркие, светлые, за руку берёт, сжимает, гладит. — Песня огонь, Андро. Мне правда зашло, ё-моё. Этот шедевр мир должен услышать. — Ты, может быть не хочешь? Не в этот раз? — Миша, как большой ребёнок, пытающийся завлечь друга в новую игру. Только вот они больше не дети и не друзья вовсе. Это нечто другое, более возвышенное, чем любовь. Нечто, чему до сих пор нет названия, определения, терминологии и расшифровки. То, над чем учёные ломали бы головы. Это нечто такое сильное. — Я написал её для тебя, — наконец-то выпаливает Князев. И Миша зависает. Смотрит, не понимает. — Андро, — Горшенев об костяшки щекой отирается немного колючей. Стыдно, блять. Только вот Княз молчит, смотрит. От сердца вроде оттаивает, отлипает. Он чашку отодвигает и сам подтягивается к Мишке, скрипя табуретом, сам руку перехватывает горшенёвскую, к себе прижимает. Им давно уже не нужны сладкие речи о любви. У них не она, нет. То самое нечто. То самое сильное. Им хватает мелодий и песен, взглядов и прикосновений. Им хватает их двоих. Андрей сам теперь глаза прикрывает, руку целует, а потом к лицу тянется, делясь привкусом чая, оставшийся на губах.