Кукольный дом

      Четыре трупа. Изъятая серебряная пуля. Райто в костюме монахини, Аято с подбитым глазом и подозрительно новым аметистовым кольцом на пальце и парочка пропавших. Все на одном диване? Нет-нет, они все свалились на голову Рейджи, который и без этих балбесов не успевал доделать свой проект. Если бы они только понимали каких трудов ему стоило сформировать в пробирке соединение вещества! И только потом – все на одном диване.       Просто безумие. Почему их серьезный, пугающий особняк всегда превращался в цирковую арену, когда дело доходило до тройняшек?       — Райто, почему ты в этой одежде?       — Я не обязан отчитываться.       Райто сложил руки на груди и скосился на Аято, который будто витал в облаках. Было видно – он доволен, более чем. Дурацкая ухмылка так осталась сидеть на его лице.       Рейджи снял очки и сжал в пальцах переносицу. За что ему все это? И нужно ли ему потомство, если он уже настрадался с этими прохиндеями?       — Канато, хоть ты скажи, что произошло? Что, мать вашу, там произошло? — самообладания не хватало.       Рейджи уже успел проанализировать состояние Юи, которая, как и Аято, была где-то не здесь. Удовлетворенное, испачканное в саже и пахнущем масле лицо вызывало тошноту. К тому же, она была в такой же, как и у него, одежде.       — Это необязательно знать.       — Дурни! Обязательно, я сказал, обязательно! Мало того, что вас, идиотов, отпустил еще больший идиот – Шу, так с меня еще и спрашивает Он! Подчеркиваю – с меня! И лучше бы вам прямо сейчас открыть свои рты!       Канато закатил глаза. Как всегда нотации от мамочки. Нет бы порадоваться тому, что они выбрались целыми и невредимыми!       — Если в двух словах, — лениво начал Райто, — да пойми ты, Рейджи, не рассказать об этом в двух словах! — он многозначительно посмотрел на Юи, — её мертвый папаша во всём виноват!       — Я жду подробностей, кретины.

Несколькими часами ранее

      Как бы он не старался уговаривать себя, искры безудержного веселья всё же вспыхнули. Ирония была восхитительной. О, неужели он вернет должок за то, что сутками ранее этот старик чуть не отправил его в мир иной? И самое главное, что у него была возможность закопать Сейджи прямо на месте.       Он снова посмотрел на Юи под собой, на её полузакрытые глаза, приоткрытые губы, что ловили воздух в надежде отрезвиться. Она лежала, как беспомощная кукла, но не одна из тех мертвых, а наоборот – более чем живая, подрагивающая. Его охватил новый приступ, на этот раз подогретый дерзким осознанием происходящего.       — Слышишь... — прошептал он, впиваясь губами в её плечо. — Твой «Адам» — он толкнулся вперед, — ...хочет забрать твою девственность. Обрадуем его?       Таинственный и немногословный имидж сейчас находился в шатком положении. Но на то была причина. Это было самое сладкое осквернение, какое он мог себе представить.       Мягкий матрас и прохладная простыня под обнажённой спиной – это было почти комфортно. Почти, потому что только вчера она еще и мечтать не могла оказаться в горизонтальном положении с ним. Ей нравилось, как его красивые волосы спадали на лоб, как его фарфоровые пальцы гладили её кожу. Хотелось, чтобы он не прекращал быть таким ласковым к ней, чтобы не прогонял её и не угрожал.       Резкий толчок, и её глаза сами распахнулись от неожиданности. Глухое, ноющее давление напомнило о том, что тело ещё не привыкло к подобному. Она впилась пальцами в его плечи, пытаясь уцепиться за что-то реальное, пока сознание разрывалось между восторгом и болью. В горле встал комок — хотелось скулить, отползти в угол и никогда больше не заниматься подобным. Но Канато, на удивление, не был так разрушителен в постели, как в жизни, когда был готов убивать, если ему не оставляли хотя бы пару клубничных пирожных. Он мягко проходился поцелуями по её шее, грел дыханием и прикосновениями грудь. Вторая ладонь была занята её бедром, которое он перехватывал, пытаясь устроиться поудобнее и не дать ей уйти так просто. Это немного отвлекало.       Нежные руки, тихое мычание – когда-то ей это снилось. Кажется.       И странным образом это сработало. Постепенно неприятное давление отступило, уступая место нарастающему, тёплому покалыванию. Её дыхание, сбившееся от неожиданного дискомфорта, снова стало ровным и глубоким. Хотелось озвучить свои ощущения.       Она не понимала о чем он говорит. Как еще Адам? Какие еще планы? А он не закрывал ей рот ни словом, ни ладонью. Поэтому она постепенно наращивала децибелы, утекая в точку экстаза, от его мерных поглаживаний той самой точки и ритмичных движений.       Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, очерченный светом из коридора, встал Сейджи Комори. Его строгое и собранное лицо мгновенно исказилось в немом ужасе. Глаза, вытаращенные до предела, безумно скользили по комнате, по сброшенным на пол кускам платья и, наконец, по двум фигурам на кровати.       О, Канато ждал этого, чтобы закончить! Закончить и улететь в далекие края накрывающего удовольствия.       Воздух застыл. Даже пылинки, поднятые ударом двери, замерли в луче света.       — Юи...       Канато медленно повернул голову с лёгкой, безжалостной улыбкой. Юи застыла, её широко открытые глаза были прикованы к отцу. Ладони тут же прикрыли оголенную грудь, Кое-где помеченную красными пятнами. Она видела, как дрожат его руки, как побелели его костяшки, сжимающие дверной косяк.       Сейджи молчал. Его взгляд перебегал с обнажённой дочери на вампира, с вампира – на смятую постель, и снова – на дочь. Казалось, он пытался сопоставить реальность с бредовой картиной, возникшей перед ним, и его рассудок отказывался принимать это.       — Тварь... — наконец вырвалось у него, и голос сорвался на надтреснутый, бессильный шёпот. — Ты... уничтожил всё...       Его ноги подкосились, и он, оттолкнувшись от косяка, медленно направился прямо к ним.       — Ты сдохнешь.

***

      Матушка-настоятельница оказалась молодой и до греха красивой монахиней с огромными грудями, скрытыми за одеянием. Она медленно обвела холодным и проницательным взглядом стоящих перед ней «сестру Латицию» и её «немого брата». И задержалась на Аято, который опустил голову, изображая смирение. Райто вздохнул. Матушка нагнала их, когда они пытались пробраться к выходу. Самым невероятным было то, что всем было будто плевать на двух незнакомых людей. Точнее вампиров. Но разве это было не из серии «еще, черт подери, хуже»? Или же они постоянно набирали новеньких… Он не мог этого понять. Что-то здесь явно не сходилось.       — Сестра Латиция, твой брат. Он выглядит... необычно для калеки. Слишком он… э… крепко сложен.       Райто, не моргнув глазом, ответил своим наигранно-нежным голоском:       — О, матушка, болезнь сковала его члены, но не сломила дух. Он лишь немного хорош в физическом труде и ищет утешения в стенах обители.       Настоятельница не сводила глаз с Аято, и её тонкие губы медленно изогнулись в едва заметную улыбку. Кончик её языка промелькнул, смочив нижнюю губу.       Райто почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — Немой... парализованный... — прошептала она.       — Именно, матушка. Опустился до пьянства, утонув в грехе.        — Что ж, не будем медлить. За проникновение мужчины в священное пространство и за грешные помыслы и деяния назначаю двадцать ударов плетью. Но, — она снова посмотрела на Аято, — он примет наказание за тебя. Выйди, сестра Латиция.       В голове Райто что-то коротко и звонко щёлкнуло. Возможно, это лопнула последняя струна разума, связывающая его с этой бредовой реальностью. Двадцать ударов от этой, дери её черт, сексапильной девчонки, едва достигшей четвертого десятка, получит этот неудачник? Вопиющая несправедливость! Мысль была настолько чудовищной, что мозг отказывался ее обрабатывать. Это он, Райто, прошел весь этот путь в дурацком платье! Это он придумал этот блестящий план, это он играл главную роль! Этот ублюдок с красивым лицом…       — Матушка! — его голос сорвался, выдавая возмущение. — Я... я должна быть наказана! Это моя вина! Я ввела его в заблуждение! Двадцать ударов... это слишком мало! Давайте тридцать! Сорок!       — Сестра Агата, как свидетельница, определит наказание и для тебя, Латиция. А сейчас прошу, покинь это место.       Райто озлоблено скосился на Аято, который, опустив голову, мерзко улыбался. Чертов прохвост! Как ситуация вообще дошла до этого?       Он был вынужден все же покинуть келью, но далеко не ушёл. Нужно было убедиться в своей догадке. Прильнув ухом к массивной дубовой двери, он вслушивался каждый звук. Шуршание, металлический звук плети, снимаемой со стены...       — Не бойся, дитя моё, — голос настоятельницы звучал не к месту ласково. — Боль... это лишь путь к очищению. Расслабься.       Последовал приглушённый шлёпок. И тихий, сдавленный смех Аято следом.       Райто застыл, не веря своим ушам. Он так и знал, так и знал! Что, чёрт возьми, там происходило?       — Ах, какой же ты... горячий, — снова послышался шёпот настоятельницы. — То есть… для парализованного... у тебя очень... живая плоть.       Очевидно, эта лицемерная святоша не собиралась никого истязать. И Аято, этот бесстыжий хамелеон, уже вжился в роль! Беспощадная зависть ударила в виски. Его туповатый брат наслаждался... чем-то там... чем хотел бы наслаждать он сам, в то время как его гениальный план летел к чёрту! Пальцы вцепились в складки одеяния с такой силой, что ткань затрещала по швам. Он представил, как завтра Аято будет хвастаться своими «подвигами», и его передёрнуло от отвращения.       Райто, всё ещё пылая от ярости, резко развернулся и зашагал прочь от двери, за которой творилось возмутительное предательство. Проваливать отсюда нужно было немедленно. Кто знает, когда они вскроют подвох? Аято, конечно, не приходилось переживать, ведь он даже не притворялся. В отличие от него, виртуозно исполняющего свою роль. Но это всего лишь роль! Где, скажите на милость, был Канато? И почему их, могущественных вампиров, судьба раз за разом заносила в богом забытые дыры, где воздух пропитан приторным ладаном и безграмотным лицемерием? Вопросов, как всегда, было много.       Проблуждав по двум бесконечным коридорам, он наконец увидел спасительный свет. Дверь стояла нараспашку.       И они ещё удивляются, что сюда проникают чужаки!       Хотя, кому, кроме них, в здравом уме придёт в голову соваться в келью посреди бела дня? Пусть даже вечером.       Он уже было сделал шаг к заветному выходу, ведущей из этого сумасшедшего дома, как сзади раздался пронзительный голос.       — Сестра Латиция!       Райто застыл, сжав кулаки. Он медленно обернулся. В конце коридора, стояла сестра Агата с важным видом и сложенными на груди руками.       — Куда это вы собрались в столь поздний час? — она приблизилась быстрыми, семенящими шажками. — Новым послушницам нельзя бродить без дела! Амбар не убран, полы в трапезной не вымыты, а свиней и вовсе некому кормить! Сию же минуту займись работой и прояви своё смирение!       Слово «смирение» стало последней каплей. Райто почувствовал, как злоба, копившаяся весь вечер где-то в глубине, вышла наружу и накрыла его с головой. Он не стал ничего говорить и резко повернулся к ней всем телом. Выбора не было. Сжав и разжав кулаки, он открыл глаза, которые вспыхнули в полумраке коридора, и свет от них ударился в противоположный взгляд.       — А сейчас замолчи, — его голос прозвучал низко и властно, без прежней притворной слащавости. — И уходи.       Конечно, он научился этому еще в первые годы после обращения. Подчинение воли – разве это не минимальный навык для вампира? Как ему тогда ловить жертв, чтобы они не кричали, срывая всем окружающим барабанные перепонки? Еще хуже, когда они начинали молить о пощаде. Почему нельзя представить себя на его месте? Что делали бы эти люди, если бы в голодный час их молил о пощаде бутерброд? Он наблюдал, ожидая, когда же наконец потухнет её навязчивый взгляд. Агата должна была послушаться, развернуться и поплестись прочь.       Но произошло нечто обратное. Вместо пустоты в глазах Агаты вспыхнул лихорадочный блеск. Её губы дрогнули, сложившись в неуместную улыбку. Она сделала шаг вперёд.       — Ох... — прошептала она, и её голос внезапно стал томным и мечтательным. — Я... я чувствовала. С первого взгляда.       Райто застыл в ступоре.       — Ещё когда мне было двадцать... — Агата приблизилась ещё, её костлявые пальцы впились в его руку. — Я поняла, что мужчины... это не моё. Их грубая сила и не чищенные зубы... Фу!       И прежде чем он успел среагировать, она с силой бросилась ему на шею. Её сухие губы прилипли к его рту, а руки отчаянно цеплялись за его плечи. Он почувствовал вкус полыни и что-то ещё, отдалённо напоминающее квашеную капусту.

***

      Канато не понял, как он изловчился так быстро застегнуть брюки. За его спиной Юи шмыгнула к вешалке, откуда стащила огромную для своих скромных габаритов рясу. Сейджи занес над ними серебряный канделябр и был готов нанести удар.       — Прекрати это нелепое представление, Сейджи.       — Поговори мне, грязное исчадье! Ты опорочил мою дочь!       — И что? Я должен извиниться за то, что не уступил тебе место?       — Закрой свой рот. Наш план не имеет ничего общего с той грязью, о которой ты думаешь.       — Жалкий отброс не может знать о чем я думаю.       Визг Юи прозвучал как раз в тот момент, когда она, пятясь, наткнулась мизинцем на угол тумбочки. Словно подкошенная, она грузно рухнула на колени. Сейджи тут же воспользовался моментом, вцепившись в её растрёпанные волосы.       — Дура! Что ты позволила им? Продалась! Стала шлюхой!       — Отпусти меня! — она стукнула кулаком по носку его обуви.       Церковный урод. Своими жалкими, трясущимися от праведного гнева пальцами держит за волосы, как будто имеет на это право. Этот фанатичный пузырь, раздутый от самомнения, осмеливается класть свои лапы на его собственность. На то, что принадлежит ему. Чью кровь он пил, чьё дыхание чувствовал на своей коже, чью волю сломал и собрал заново. Этот червь считает, что его вымышленный бог даёт ему привилегии. Сейчас он узнает, что такое настоящая боль. Сначала пальцы. Переломать по суставам, один за другим. Послушать этот сладкий хруст. Потом голосовые связки, чтобы не мешал своим визгом. А потом... потом можно будет медленно...       — Мы уходим!       Пальцы Канато сомкнулись на тонком запястье Юи, и он одним рывком вырвал ее из цепкой хватки Сейджи. Священник отшатнулся. Канато же, не удостоив его больше взглядом, развернулся и коротко бросил через плечо:       — Не провожай.       Он вышел в коридор, ведя за собой спотыкающуюся Юи. Она то и дело оборачивалась назад, закусывая губы. Но иллюзия нормальности длилась недолго. За спиной у них пророс тяжёлый, сбитый топот. Сейджи, забыв о всяком достоинстве, нёсся на них, как разъярённый бык, и в его руке, прижимая к груди, все еще мерцал тусклым серебром массивный канделябр. Они ворвались в главный зал церкви. Канато дернул ее вперёд, переходя в бег. Они продвинулись до конца коридора, машинально забегая в единственное пространство, что было перед глазами, которое и оказалось главным залом. Они вдвоем его старательно обогнули, не привлекая лишнего внимания, еще так недавно... Какой это теперь имело смысл! Высокие своды, ряды пустых стульев, слабый свет через витражные окна – всё это проплыло мимо в дымке панического бега. Юи, запутавшись в неподъёмном подоле чужой рясы, в очередной раз споткнулась и чуть не упала. И оторвалась от руки Канато, в попытке восстановить равновесие. В это время Сейджи, настигнув их, с коротким криком занёс тяжёлое основание канделябра.       — Отец, не надо!       И обрушил его ей на голову.       Глухой, костяной звук удара отозвался эхом под сводами. Юи беззвучно осела на каменные плиты, алое пятно проступило сквозь светлые волосы. Бег прекратился так же внезапно, как и начался. Канато замер на месте. Сейджи, запыхавшийся и всё ещё сжимавший канделябр, тоже остановился, ошеломлённый собственным поступком.       Канато вдруг ясно осознал: он устал. Устал пытаться убежать отсюда, устал от людей, которых не рассматривал, как собеседников вот уже не первый век. А в последнее время они все говорили, говорили и говорили с ним. Как же ему надоело вслушиваться. Ему не понравился звук хрустнувшего черепа. Раньше бы понравился, а сейчас нет. Потому что автором этой симфонии был хренов священник, чьи пальцы чуть не спустили его до адовых глубин в позапрошлый вечер, нажав на курок.       Он медленно, почти нехотя, повернулся. Его взгляд скользнул по неподвижному телу Юи на каменных плитах, а потом поднялся на Сейджи.       — Зачем ты это сделал?

***

      Приступ рвоты, как выяснилось, мог уживаться с эрекцией. Райто обнаружил это, когда костлявые пальцы Агаты полезли под его рясу, а к горлу подкатил ком отвращения. Он попытался отстраниться, но монахиня вцепилась в него мёртвой хваткой, прижимаясь всем телом. Её шершавые губы скользнули по его шее, оставляя следы слюны.       — Сестра Агата, может, обсудим? — попытался торговаться Райто, отчаянно соображая, как выкрутиться, не раскрывая личность. — Я ведь дала обет… воздержания!       — Враньё! — прошептала она, засовывая руку ему за пояс. — Я вижу, как ты на меня смотришь!       Черт возьми, а как он на неё смотрел? Её пальцы, холодные, как водоросли, уже стягивали с него пояс. Райто почувствовал, как ряса трещит по швам. Мысли метались в панике: сейчас она обнаружит не только его мужскую принадлежность, но и спрятанный под одеянием ключ.       — Подождите! — хрипло выдохнул он, хватая её за запястье. — Я... я нечиста! Проказа! Чума! Холера!       Агата лишь глубже засунула руку ему за пазуху, её дыхание стало прерывистым.       — Разве нельзя болезнь вытеснить страданием? — прошептала она, прижимаясь так близко, что он почувствовал кости её таза. — Особенно таким... красивым страданием.       И тут из-за угла, семеня на цыпочках, выплыл Аято. Вид у него был самый что ни на есть праздничный: разорванная ряса, кляп во рту, довольные глаза-щелочки. Но главное – в его правой руке был зажатый между тремя пальцами изящный женский указательный палец в кольце с аметистом. Не самое приятное зрелище для обывателей, если учитывать, что с него капало.       Аято замер на секунду, его взгляд скользнул по Райто, пришпиленному к стене взъерошенной монашкой, и по её азартно дёргающимся рукам. Из его горла вырвался беззвучный, но оттого ещё более выразительный смех — плечи тряслись, лицо покраснело, а в глазах стояли слёзы настоящего, неподдельного веселья. Он показал пальцем на Райто, затем на Агату, скрестил руки на груди в молитвенном жесте и снова беззвучно заходился, тряся головой. Чтобы усилить эффект, он сделал несколько преувеличенных глотков воздуха, изображая Райто в момент, когда тот бормотал о чуме.       Агата отпрянула от Райто, ошарашенная этим пантомимным представлением. Её возбуждение сменилось растерянностью.       — Что... что он хочет сказать?       Райто, чьё лицо выражало готовность к убийству, скрипя зубами пробормотал:       — Он... восхищается вашим рвением, сестра. Говорит, что вы... очень убедительны в своём стремлении избавить меня от проказы.       Аято энергично закивал, утирая слёзы, и сделал несколько театральных поклонов в сторону Агаты. Пока она хлопала глазами, он выпрямился и подмигнул ему.       Указательный палец (не тот, что с аметистом) медленно поднялся к его губам, а затем резко опустился вниз, изображая лезвие, перерезающее горло.       Затем его взгляд скользнул по лицу Агаты. Он показал ей палец с кольцом, повращал его, а потом внезапно сунул его за пазуху, делая вид, что тот исчез. Его брови поползли вверх в преувеличенном вопросе: Куда он делся?       Агата, сбитая с толку этим макабрическим фокусом, на мгновение отвлеклась, ее глаза инстинктивно последовали за «исчезнувшим» пальцем.       Этой доли секунды хватило Райто. Он ринулся вперед, захватывая шею Агаты. Прошло около минуты, пока Аято рассматривал свои ногти и ноготь на оторванном пальце, прежде чем Агата упала замертво на пол. Она не успела издать ни звука. Ее глаза закатились, и она безвольно осела на пол, как тряпичная кукла.       Аято одобрительно кивнул и насторожил слух, прислушиваясь к любым звукам в коридоре, его веселое лицо снова стало маской готовности к действию.       Они вышли в прохладный ночной воздух. Райто сдернул с головы платок и швырнул его на землю, как будто это была пропитанная ядом тряпка.       — Прекрасный вечер, — скрипя зубами произнес он. — Пока я отвлекал на себя внимание сестры Агаты, ты, я вижу, получил весь комплект монастырских услуг. Включая, поправь меня, эксклюзивный сеанс.       Аято, небрежно поправляя разорванный ворот рясы, лишь блаженно вздохнул.       — Не завидуй, дорогой. Это тяжкий крест – быть столь востребованным. Настоятельница просто не могла устоять. Пришлось пожертвовать собой ради миссии.       — Я бы предпочел, чтобы меня просто укусила летучая мышь, зараженная бешенством, — парировал Райто.       Аято томно поднес руку ко лбу.       — Подотри пену у рта, гений, и проверь, нет ли за нами погони. А я должен прийти в себя после перенесенных мною испытаний.       — Испытаний? — Райто язвительно поднял бровь. — Видел я эти «испытания» через замочную скважину. Ты подпрыгивал, будто тебе вручили премию по ебле с плетью. А я в это время вкушал дыхание сестры Агаты, переевшей капустных щей. И мне плевать на погоню.       Аято с наслаждением потер поясницу.       — О, ужас. Настоящее мученичество, блядь. Мне бы твои проблемы. Меня всего-то отхлестали по жопе освящёнными розгами. Ерунда, правда? Ничего, что мой зад, сука, дымился? Как, думаешь, я оправдывался перед ней? Она мне: «Какой ты горячий», мать её.       — Именно что ерунда! — Райто ткнул себя пальцем в грудь.       — Знаешь, а я всё понял, — Аято с притворной заботой наклонился к нему, — могу вернуться и попросить эту тёлку повторить... но уже на твоей озабоченной роже.       Райто замер, и в его глазах мелькнул неподдельный, почти профессиональный интерес.       — ...Разве ты её не убил?       — Нет, то есть… да! Просто веди нас дальше, пока у тебя не случился рецидив той самой чумы, о которой ты так пиздецки убедительно врал.

***

      Канато не двигался, но воздух вокруг него словно загустел, наполнившись сладковатым запахом грядущей смерти.       — Зачем ты это сделал?       Сейджи, всё ещё сжимавший окровавленный канделябр, отступил на шаг. Праведный гнев, что горел в нём во время погони, погас, сменившись животным, примитивным страхом. Он видел, как изменились глаза Канато – в них плоская, безжизненная пустота, грозящая поглотить всё.       — Я... она... грешница... — попытался выдохнуть священник, но слова застряли в пересохшем горле. Почему он вообще должен оправдываться перед этим бесом?       Канато медленно, почти небрежно, наклонил голову.       —Думаю, ты, священник, понимаешь, что это последняя совершенная тобой ошибка. — Его пальцы мягко обхватили запястье Сейджи, сжимающее канделябр. Кости хрустнули с тихим, влажным звуком. Сейджи закричал.       Тень Канато, отброшенная на алтарную стену, жила собственной жизнью, извивалась и тянулась к распятию, заслоняя лик Христа.       — Во имя Отца... — начал Комори.       — Он тебя не слышит!       — Не приближайся, исчадие! Сила Господня...       — Ты держишь его неправильно, — заметил Канато, рассматривая распятие в руке охотника. — Давай я покажу.       Пальцы сомкнулись на дереве. Раздался сухой хруст. Распятие разломилось пополам в его руке.       Охотник застыл с широко раскрытыми глазами, глядя на обломки в руке вампира. Его вера, его последняя защита, лежала в щепках.       Канато поднёс обломок креста к лицу Сейджи.       — Видишь? — прошептал он. — Пустота. В нём ничего не было.       Сейджи, рыча от боли, вырвался из хватки и откатился к стене.       Воздух рассёк печально известный канделябр. Но Канато уже не было там, где он только что стоял. Канделябр с оглушительным грохотом врезался в пол, высекая сноп искр.       Пальцы сомкнулись на горле священника. Мускулы Сейджи вздулись, когда он попытался оторвать эту стальную хватку. Его ноги беспомошно забились в воздухе. Глаза выкатывались из орбит, язык напрягся. Канато изменил угол давления, и хрип священника стал громче.       Пальцы вампира всё глубже впивались в шею, и тело Сейджи начало биться в судорогах. Звук ломающихся хрящей был едва слышен. Сейджи, рыча от боли и ярости, развернулся, пытаясь схватить его своими мощными руками. Но ладони сомкнулись на пустоте.       Коленный сустав хрустнул с отвратительной чёткостью. Сейджи с криком рухнул на одно колено, его лицо исказила гримаса невероятной боли.       Канато стоял над ним, не дыша.       — Всего лишь плоть и кости, — произнёс он, подбирая с пола осколок распятия. — Таким должен быть Адам, Сейджи?       С отчаянием загнанного зверя Сейджи, цепляясь за стену, попытался подняться. Но рука с обломком креста мелькнула в воздухе. Острие с силой вонзилось Сейджи в ладонь, намертво пригвоздив её к деревянной панели стены.       Священник закричал, не в силах пошевелиться.       Он, Сейджи, великий охотник, был повержен дьявольским существом, которое смотрело на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, кроме ледяного презрения к его слабости.       Его сломанное запястье неестественно выгибалось, распятое деревом, но другая рука с лихорадочной скоростью полезла за пазуху. Оттуда он выхватил револьвер, стволы которого отливали тусклым серебряным блеском.       — На этот раз я отправлю тебя в ад, тварь! — его голос сорвался на визг.       Канато не двинулся с места. Он лишь скосил взгляд на оружие, и в уголке его рта дрогнула улыбка.       — Не многовато ли серебра на одного меня?       В этот момент Сейджи, не в силах больше слушать, возвёл глаза к распятию на стене и начал хрипло выкрикивать молитву:       — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti... Сила Господня да низложит тебя!       Глухая боль, раскалывающая череп, расплывчатый каменный свод над головой и одинокий маленький язычок пламени, виднеющийся вдалеке. Юи лежала на холодном каменном полу. Сознание возвращалось обрывками, не принося с собой ни имён, ни смысла. Только первобытный инстинкт тянул её к свету. Она не помнила, кто она, не помнила, где она. Помнила только, что было темно, а теперь есть свеча. С тихим стоном она пошевелила пальцами, впиваясь в шероховатый камень. Тело не слушалось, было тяжёлым и чужим. Но огонёк манил, обещая тепло, обещая точку опоры в этом внезапно опустевшем мире. Она оттолкнулась локтем, проползла сантиметр. Ещё один. Дыхание сбивалось, в висках стучало. Всё её существо сосредоточилось на этом медленном, мучительном движении к крошечному островку света в море непроглядной тьмы.       Райто прильнул к замочной скважине. Он видел то, что видел, но его мозг отказывался складывать увиденное в цельную картину.       — Ну? — прошипел Аято, тесня его сбоку. — Что там? Сдох Канато или нет?       Райто молча отстранился, жестом приглашая его взглянуть. Аято приник к щели. Его брови поползли вверх.       В центре зала, в ореоле дрожащего света от уцелевших свечей, стоял Канато. Напротив него, прислонившись к стене, был Сейджи со странно выгнутой рукой. На губах Аято появилась гордая улыбка, когда конец пригвоздившего охотника распятия выглянул под другим ракурсом. В здоровой он сжимал огромный револьвер, но вместо того чтобы стрелять, что-то яростно и беззвучно выкрикивал, глядя в потолок.       А на переднем плане, почти у самых дверей, по полу медленно, сантиметр за сантиметром, ползла окровавленная Юи. Её движения были похожи на движения гусеницы. Слепые, упорные и абсолютно не связанные с драмой, разворачивающейся в двух шагах от неё.       — Что... что за пиздец? — наконец выдохнул Аято, отрываясь от скважины.       — Кажется, — медленно проговорил Райто, снова бросая взгляд в замочную скважину, — мы пропустили несколько очень важных сцен.

***

      Юи проползла последние сантиметры, её тело волочилось по холодному камню, оставляя на пыльном полу влажный след. Рука, окровавленная и дрожащая, бессильно упала на основание массивного алтаря. Она зажмурилась, пытаясь прогнать туман из головы, и снова посмотрела вверх.       Огонёк. Тот самый, что манил её все это время. Он был так близко и так недостижимо высоко. Лампада висела на массивной металлической цепи, её пламя колыхалось где-то в полумраке сводов, отбрасывая дрожащие тени. Стиснув зубы, она вцепилась пальцами в резные узоры алтаря. Камень впивался в раны, но она, рыча от усилия, начала подтягиваться. Ноги подкашивались, мышцы горели огнём. Она упала. Снова. Удар подбородком о каменный пол отозвался звоном в черепе.       И тогда, оттолкнувшись локтями, она в последний раз подняла голову и увидела его.       На полированной поверхности алтаря, аккуратно разложенное, лежало белое платье. Строгое, даже аскетичное, без кружев и вышивки, но всё же несомненно свадебное. Рядом тонкий серебряный обруч, похожий на нимб.       Кто-то должен был стать невестой.       Она тоже хотела быть невестой.       Но чьей? В её расплывающейся памяти не было лица жениха. Только смутное ощущение холода. И боль. Глубокая, разрывающая боль где-то внутри.       — Эй!       Из тени арки вывалился Аято, споткнувшись о порог. Он отряхнул рясу и с дурацкой ухмылкой посмотрел на Сейджи.       — Что-то разошелся ты, старик. Бросай это гиблое дело.       Из темноты донёсся сдавленный вздох. Райто вышел вперёд, отбрасывая сворованный ключ куда-то в сторону. Зачем он им вообще теперь нужен?       — Идиот, — коротко бросил он.       Аято фыркнул и повернулся к Канато, указывая большим пальцем на священника.       — Чего с ним возишься? Уже и так дырявый, как решето.       Сейджи дёрнулся. Его палец, всё ещё лежавший на спусковом крючке револьвера, который он в агонии не выпускал из другой руки, рефлекторно сжался.       Выстрел грохнул, оглушительно громкий.       Канато только повернулся в сторону проема, куда вошел Райто, и серебряный снаряд просвистел мимо, оставив после себя запах серы и раскалённого металла.       Но он попал во что-то другое.       С высокого свода, прямо над алтарём, раздался оглушительный лязг, скрежет и звон бьющегося стекла. Пуля, отрикошетив от каменной кладки, перебила звено толстой металлической цепи, на которой висела массивная лампада.       С оглушительным грохотом лампада рухнула вниз. Она ударилась о край алтаря, разбилась вдребезги, и её содержимое – горючее масло – выплеснулось наружу гигантской волной жидкого огня. Пламя с рёвом взметнулось к потолку, мгновенно поглотив белое платье, охватив алтарь и отрезав Юи путь к отступлению. Жар ударил ей в лицо, ослепив и заставив отползти назад, в сторону основного зала, прямо к ногам трёх вампиров и прикованного к стене священника.       Тишину разорвал триумфальный смех Аято.       Особняк Сакамаки. Диван. Рейджи.       — Почему тогда четыре трупа? — голос Рейджи прозвучал устало. — Я насчитал три: охотник, две монашки.       Аято фыркнул и ткнул пальцем в Субару, который мрачно наблюдал за происходящим, прислонившись к косяку.       — А ты, Субару, сходи-ка и прогуляйся до кухни. Пересчитай.       — Кто ты такой, чтобы я тебя слушал, урод? — процедил Субару, даже не шевельнувшись.       — Сядь в шеренгу с этими придурками, и я дам тебе знать! — Рейджи ударил кулаком по подлокотнику.       — Нам с Аято пришлось убрать ещё этого, как его... Петра, что ли? — невозмутимо вставил Райто, отряхивая невидимую пылинку с рукава. — Он шатался по коридору и присел нам на уши с расспросами. Очень навязчивый тип. Так что четыре.        Он перевёл взгляд на Юи.       — Она ничего не помнит?       — Ни-хре-на, — бодро доложил Аято, разваливаясь на диване поудобнее. — Плоскодонке повезло не сдохнуть.       Рейджи вздохнул и посмотрел на Канато.       — Канато, она что-нибудь помнит?       — Немного. Она сказала, что хочет клубничное мороженое.       В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Рейджи снова уронил голову на спинку кресла, глядя в потолок с выражением человека, окончательно осознавшего, что его ждёт вечность в обществе законченных идиотов.