Кукольный дом

      Чувствовала ли Юи когда-нибудь, что принадлежит семье? Дому? Теплу? Было ли в её памяти что-то, хоть одно осязаемое воспоминание, в котором она — не одна, не временная, не случайная?       Иногда ей казалось, что да. Наверное. Возможно. Ведь она как-то выучила, что значит быть вежливой. Откуда-то знала, как правильно сочувствовать. Почему-то умела бояться не за себя, а за других. Но кто этому научил? Иногда Юи подолгу смотрела в зеркало — не для того, чтобы рассмотреть себя, а чтобы понять: та ли это, кто должна быть? И почему отражение смотрит слишком пристально, будто знает больше, чем она сама?       Иногда ей снились сны. Тягучие, липкие, как патока на пальцах. В них кто-то звал её — тихо, как сквозь воду или плотное стекло. Она просыпалась с мурашками на коже, с дрожью на губах, с почти вырвавшимся словом… Но голос исчезал, растворялся, а вместе с ним — и вся уверенность, что он был.       Было ли у неё прошлое? Или оно стояло за занавесом — молчаливое, выжидающее, готовое упасть на плечи, если только она решится заглянуть?       Она не знала.       И теперь её нежное, кукольное личико, обладающее всеми прелестями юности превратилось в подозрительное, пустое. Она не узнавала себя в отражении, пыталась придумывать себе другие образы, с которыми можно было бы связать это выражение лица. Идеи были хаотичными, но, в основном, будто бы у неё внезапно появился свой серьезный бизнес и от её решений много чего зависело. Вот такая простая и человеческая мысль из вселенной, где никакой мистики не существовало. В голове вырисовывалась она, в юбке-карандаш, чересчур обтягивающей блузке, приталенном пиджаке и очках, как у Рейджи. Несомненно, ей бы пошло быть, скажем, бизнес-леди. С таким-то хмурым лицом.       Офис. Огромный, с панорамными окнами. Люминесцентный свет пронизывает насквозь, в воздухе висит запах бумаги, кофе, нервов. Юи — властная, непоколебимая, шлёпает папкой по столу, глядя на сотрудников поверх очков. Вот только… лица у них нет. Просто гладкая кожа, пустота.       Она захлопнула блокнот.       Ну это совсем уже какое-то помешательство.
Тонкие пальцы сжали ручку, а светлые кудри упали на пустые страницы в темно-коричневом кожаном переплёте.       А что, если всё наоборот? Что, если бизнес не её, а она — бизнес? Что, если все вокруг просто что-то из неё делают: перепродают, устанавливают расценки, придавливают многотонными пачками бумаги?       Юи закусила губу, вновь приоткрывая блокнот на исписанной странице и глядя на строчку, которую только что нацарапала в блокноте. «Купить: шампунь, булочку с малиновым джемом и консервированный ананас» Она обвела слова. Может, лучше написать не «консервированный», а «сладкий консервированный», но бывает ли горький? Юи задумалась.       На столе стояла чашка с остывшим чаем. Она подняла её, сделала глоток. Чай был солёный. Она посмотрела на свои пальцы — вдруг сквозь ногти начали проступать нити. Бесцветные, полупрозрачные, тянущиеся откуда-то из глубины костей. Юи резко сжала ладонь, чувствуя, как её пробирает холод.       Ответ к рассуждениям был прост, как дверь: ничерта у неё не было бизнеса. Она просто катилась с катушек и из последних сил пыталась оправдать ту личность, в которую неумолимо обращалась. Хотя её и устраивало, что жизнь прямо сейчас учит её не быть глупой и наивной маленькой девочкой. То, что она называла семьёй, оказалось ложью. Отец без зазрения совести солгал ей, предал её, отдав в лапы жестоким вампирам, и теперь её новый дом – особняк, наполненный кровью, тенями, может быть, призраками и чем-то куда более страшным, чем смерть.       В этих его стенах она и нашла записную книжку, в которую была вложена фотография, где отец-священник держит ее на руках. Грустный какой-то кадр получился, неестественный. На фоне черной мрачной рясы она, ребенок со светлыми волосами и этим блестящим серебряным крестом смотрелась весьма контрастно. Но благодаря этой случайной находке, которая оказалась у неё на руках почти благодаря воровству, она узнала, что он никогда не являлся ее родным отцом и начала осознавать насколько на самом деле одинока. В её прошлом была церковь, с которой теперь ассоциировалось только предательство. Казалось, вернись она туда, где не было ничего родного, и её маленькое сердце ощутит еще большую пустоту наравне со страхом быть убитой в любое мгновение. Почему бы после её побега из дома вампиров церкви не сдать её, к примеру, каким-нибудь оборотням? Но в настоящем, в этой точке, в которой она находилась в данный момент, она не могла себе представить этот побег. А в будущем… могла ли она рассчитывать, что оно у неё будет? Она должна была бояться. Она боялась. Но страх периодически отступал, расплывался в воздухе, оставляя за собой усталость — вязкую, беспросветную, липкую, как пролитый сироп.       Порой ей казалось, что та смерть, которой ей угрожали чуть ли не каждый день, была не такой уж и плохой затеей. В конце концов, что для неё изменилось бы? Теперь у неё не было ни семьи, ни друзей, ни связи с миром. Пусть и раньше ничего из этого не было в изобилии, но сейчас вся эта пустота казалась сродни космических размеров черной дыре. Она чувствовала, как её засасывает внутрь, сдавливает, выжимает воздух из лёгких.       Собственная оболочка вдруг стала казаться ей чужой. Будто её слепили из кусков воска, размягчили, переделали, придали новую форму. Может, она вообще не была человеком?       Вот какой у неё был цвет глаз?       Она не помнила.       В тот день, когда ливень окатил её с головы до ног, не оставив ни единой сухой ниточки одежды, когда она в первый раз вступила на порог особняка, встретившись с его жителями, она выбрала Канато.       Выбор.       Как будто у неё был этот выбор.       Но она всё равно выбрала. Она создала эту иллюзию выбора, как-то получилось. Как-то ей в первый и последний раз удалось выбить у братьев компромисс, хотя какой дурацкий он был.       Глупость? Да. Слепота? Однозначно.       Но среди всех шести братьев он казался… самым безобидным? Невысокий, с красивым утонченным лицом, держащий в руках плюшевого мишку. Он не пугал её как Субару, который одним только своим грозным взглядом намекал на то, что ей вот-вот придет крышка; не смеялся ей на ухо, опаляя дыханием и не заваливал на все поверхности сходу, как Райто. В его глазах не было ледяного равнодушия Шу. Он не говорил что-то на всю гостиную с такой же громкостью, как Аято, который чуть ли не вгрызся ей в шею, стоило сделать один единственный шаг в сторону, что он расценил как попытку сбежать. И он все еще отличался от Рейджи, который был похож на строгого воспитателя и сразу же вгонял в страх своей высокой, статной фигурой, гордым, непреклонным видом. Канато же скромно стоял и молчал, сжимая в руках своего мрачноватого мишку с повязкой на глазу, понуро уставившись в его макушку.       Он казался безопасным. Безопасным, милым мальчиком с необыкновенными лавандовыми волосами и чарующими выразительными глазами.       Юи никогда в жизни еще так не ошибалась.       Первая же попытка разговора с Канато превратилась в кошмар. Она всеми силами пыталась сломать между ними стену, чтобы хоть немного понимать, что она имеет теперь. Ей хотелось, чтобы он внес хоть какую-то ясность в то, во что теперь превратилась её жизнь. Отчасти, ей хотелось подружиться с ним, чтобы обезопасить свое проживание здесь, сделать то, что теперь казалось неважным, а именно – показать, что она хороший человек. Его лицо из спокойного, задумчивого и по-детски милого мгновенно искривилось в раздражении. Он посмотрел на неё сверху вниз – в тот момент он казался великаном, а она была маленькой мышкой, которой наступили на хвост – и прежде, чем она успела отступить, на её запястье вылился горячий ароматный чай из его фарфоровой кружки.       Кипяток прожёг кожу, разлившись по пальцам. Шок. Боль. Он не пытался извиниться, даже не посмотрел в её сторону, когда она ахнула, только прошептал что-то Тедди и ушёл, как будто её больше не существовало.       Юи проплакала весь вечер в своей комнате. Она не винила его. Только себя. За глупость. За навязчивость. Какой идиоткой нужно быть, чтобы не уловить его невзрачное настроение, не почувствовать вовремя, что ничего ему не надо ни чая, ни печенья, ни ее нелепых рассказов? Ей было стыдно перед ним, что никакой она не эмпат. А вдруг у неё и в правду просто низкий эмоциональный интеллект? Но разве это не означает, что Канато в этом плане продвинулся дальше неё и был более хрупким, чувствительным вампиром? И насколько большим была её промашка, если даже такая ранимая личность не выдержала и окатила её кипятком?       Ей стоило догадаться еще в тот раз, когда он был раздражен её приходом в гостиную. Канато настроен на её компанию ровно ноль дней, ноль часов, ноль минут и даже ни единой секунды. Какого черта ей вообще захотелось распахнуть эти проклятые шторы и закрыть окно, через которое он любовался на бушующую майскую грозу?