Дочь Келла тьмы

Круг был вырезан прямо в ледяном полу огромной пещеры: диаметр метров десять, по краю вмёрзшие кости векс и старые шок-клинки, как зубья арены в Тюрьме Старейшин. Вокруг уже стояли падшие. Десятка два. Кто в броне, кто в лохмотьях. Все молчали. Смотрели. Меня вытолкали в центр. На мне была лёгкая броня новичка: чёрно-фиолетовые пластины, слишком большие, всё болталось. На поясе висел один шок-клинок, который я даже не знала, как включить. Нижние руки вообще не понимали, куда их деть. Эрамис стояла у края круга, скрестив верхние руки на груди. Нижние держали шлем. Лицо каменное. Против меня вышел вандал. Здоровенный, трёхметровый, с двумя парами рук, как у всех взрослых. На груди выжжено клеймо Дома Дьяволов: старое, ещё до Спасения. Он ухмыльнулся, показав клыки. - Не убивать, сказала Эрамис. Просто сломать. Я хотела сказать: «Я не умею». Не успела. Вандал рванул вперёд. Быстрый, как чёрт. Я даже не поняла, что произошло: тело само дернулось влево, нижние руки вскинулись вверх, блокируя удар. Шок-клинок в моей руке включился сам, синий разряд прошёлся по лезвию. Вандал пролетел мимо, по инерции врезался в стену круга. Лёд треснул. Толпа загудела. Я стояла и смотрела на свои руки, как на чужие. «Я же не нажимала кнопку…» Вандал развернулся, злой уже по-настоящему. Второй удар пошёл снизу. Я опять среагировала, хотя мозг ещё не успел испугаться. Прыгнула назад, хвост помог удержать равновесие. Клинок в моей руке описал дугу и врезался в его предплечье. Синяя дуга против красной. Его клинок отлетел в сторону. Рука повисла плетью. Тишина. Потом кто-то в толпе выдохнул: - Она… дала отпор Гхар’ку? Я стояла, тяжело дыша эфиром. Сердце колотилось в четырёх местах сразу. В голове крутилась одна мысль: «Я же не умею драться. Я даже в Dark Souls на геймпаде умирала от первого скелета». Эрамис шагнула в круг. Все замолчали окончательно. Она подошла ко мне вплотную. Посмотрела сверху вниз. Я ждала крика. Или удара. Или хотя бы «молодец». Вместо этого она просто взяла мой шок-клинок, выключила его и повесила себе на пояс. - Слабая, сказала она громко, чтобы слышали все. Но не мёртвая. Пока. Потом повернулась к толпе: - Кто хочет следующий? Никто не вышел. Я стояла, дрожа мелкой дрожью, и чувствовала, как по спине стекает что-то тёплое: не кровь, эфир. На ладони правой нижней руки глубокий порез, я даже не заметила, когда успела. Эрамис подошла снова. Уже тихо. Только для меня: - Первый урок пройден. Она взяла мою раненую руку, сжала, чтобы кровь-эфир потекла сильнее. - Боль — это доказательство, что ты ещё здесь. Запомни её вкус. Потом отпустила и ушла. Я осталась стоять посреди круга одна. Вокруг падшие расходились, переговариваясь. Кто-то смотрел с уважением. Кто-то с ненавистью. А я смотрела на свою кровь на льду и думала: «Я только что победила. Я даже не поняла, как». И впервые за всю свою человеческую жизнь мне стало по-настоящему страшно. Не от боли. От того, что тело уже начало решать за меня. И ему, похоже, нравилось. от лица Эрамис Я стою у края круга и смотрю, как она падает в четвёртый раз. Лёд под ней уже в мелких трещинах от её колен. Гхар’к кружит, ухмыляется, играет. Он мог бы закончить за секунду, но я сказала: «Не убивать». Он послушался. Пока. Она встаёт снова. Тонкие ноги дрожат. Нижние руки всё ещё не знают, куда себя деть, болтаются, как у новорождённого детёныша. Глаза (четыре моих любимых оттенка синего) полны ужаса. Но не сдаются. Я чувствую, как внутри что-то скребётся. Не гордость. Не надежда. Боль. Старая, привычная, которую я думала, уже никогда не почувствую. Я потеряла их всех. Атрис. Детей. Имена которых до сих пор жгут язык, когда я пытаюсь произнести их вслух. Я вытащила эту девчонку из пустоты потому, что не смогла вытащить их. Потому что когда осколок Тьмы показал мне её (замёрзшую, мёртвую, но всё ещё дышащую), я впервые за годы услышала собственный голос внутри: «Ещё одна. Только не отпускай». Она не моя кровь. Я знаю это. Она сама не знает, кто она. Но когда она вчера ночью, в бреду, прошептала «мама», я чуть не разбила стену кулаком. Потому что это слово я думала, больше никогда не услышу. Гхар’к замахивается снова. Она блокирует. Неуклюже, но блокирует. Клинок в её руке вспыхивает синим, и я вижу, как её лицо меняется: удивление, страх, и что-то ещё. Радость. Она впервые почувствовала, что может. Я сжимаю кулаки так сильно, что броня скрипит. Не вмешиваюсь. Нельзя. Если я сейчас шагну и спасу её, она никогда не встанет сама. Но если она упадёт ещё раз и не поднимется… Я не знаю, что сделаю. Она делает шаг вперёд. Первый раз за весь бой сама идёт в атаку. Лезвие её клинка оставляет синюю дугу в воздухе. Гхар’к отшатывается. Его рука повисает плетью. Тишина. Я позволяю себе выдохнуть. Только один раз. Тихо, чтобы никто не услышал. Она стоит посреди круга, дрожит, но стоит. Кровь-эфир капает с её ладони и шипит на льду. Я смотрю на неё и думаю: «Ты не моя дочь. Но я всё равно убью любого, кто попробует тебя забрать». И пусть Тьма услышит. Пусть Странник услышит. Пусть весь этот проклятый мир услышит. Я больше не отдам. Ни одного. Никогда.