Наша история среди пшеничных полей

Из уст в уста рапсоды передавали древние сказания, они гласили о титанах и о их более человечной стороне, являлась та правдой или не более чем проявлением высокомерия детей Кефала. Так, когда последний кусок глины был превращён в изящную фигуру человека и те расселились по земле, тоскующая по тому, с кем может разделить плод мудрости, Керкес наделила их разумом и стремлением познать новое. Она пустила свои корни в землю, а Её тело стало обителью мудрости. Широко раскинувшиеся ветви спасали и от ослепительного солнца дня, и от укрывающих покрывалом холода ночей, а тишина дарила озарение. Но был в Роще муз и сорняк. Молодые студенты, которые прибыли из Охемы совсем недавно и не были знакомы с местными распорядками, с удивлением наблюдали за тем, как шесть Мудрецов собрались вместе. По толпе пробежали шепотки, когда никто из них не стал пререкаться между собой в попытке выяснить учения какой Школы были ближе к Керкес. Они шли вперёд с постными лицами, будто собирались вынести смертный приговор. Впрочем, это было не так уж и далеко от истины. Один из Мудрецов толкнул и так хлипкую дверь лаборатории и громогласно заявил: — Анакса, твой срок пребывания на посту Мудреца Школы познавателей подошёл к концу, теперь Сенат не станет выступать в твою защиту! … но вместо старого знакомого самодовольную толпу встретила хрупкая на вид ассистентка учёного, которая выронила от испуга собранные листы. За все года в Роще муз это был не первый раз, когда ей приходилось сталкиваться с гневом Мудрецов, но сегодня она была необычайно тиха и погружена в свои мысли. Лишь когда к ней обратились, Гиацина вздрогнула, будто очнувшись. — И где этот богохульник, неужели сбежал? — усмехнулась Сокриппа, зная, что подобное невозможно. Уж слишком упрям был её бывший коллега. — Скорее решил прыгнуть с обрыва для придания большей драматичности, — добавила Медея. Наблюдая за тем, как один Мудрец предлагал идею ещё более абсурднее другой, насмехаясь над отсутствующим коллегой, Гиацина сжала свои дрожащие ладошки и прошептала. Это было очень тихо, но разговоры на удивление умолкли. — … он собрал вещи и уехал. Навсегда. Так ожидаемая многими учёными отставка известного богохульника и по причуде Загрея Мудреца Анаксагора закончилась не праздничными проводами к плахе, а недовольными возгласами и спорами в попытке выяснить куда направилась самая большая головная боль Рощи муз, которая только была записана в анналы истории. Тем временем ушедший на покой Мудрец Школы познавателей распаковывал свой багаж в небольшом домишке, который располагался в глуши посреди пока не засеянных полей. В комнате раздался чих. — … неужели кто-то снова меня вспоминает?

***

… тёплая жидкость окрасила его ладонь, и молодой юноша сделал судорожный вдох. Тяжёлый металлический запах наполнил лёгкие в тот же миг и он вновь был на грани потери сознания из-за нахлынувших на него чувств; скорбь, ярость, отчаяние. Опустившись на колени перед своим товарищем, с которым они делили и общий кров в казармах, и скромные пайки во время дальнего пути, а также триумф победы в их кратких сражениях против воинов Кремноса, он едва сдержал рвущийся наружу гневный крик. Поле боя давно затихло и здесь не осталось ни единой живой души, что поддержит его ярость и найдёт в себе силы поднять меч против общего врага. Опустошённый и сломленный, единственное, о чём молодой солдат мог мечтать, — вернуться домой. Его мечты были не о купающейся в лучах солнца Охеме, где на улицах царила праздная и полная роскоши жизнь. Он грезил о давно похороненном доме, где раскинулись колосья пшеницы, среди которых раздавался детский смех веселья, где вдали виднелись маленькие и скромные домишки, от крыш которых шёл дым, там ждали тёплые родительские объятия и свежеиспечённый хлеб с молоком. Неся своё израненное тело прочь под тяжестью доспехов, пропитанных кровью, его, товарищей и врагов, он представлял наяву, как после долгого пути упадёт в распахнутые объятия матери, а отец растреплет пушистые волосы, и по его щекам текли слёзы горечи. Он так устал… Возможно молодой солдат слишком сильно погрузился в свои сладкие и несбыточные мечты, в какой-то момент его окружили золотистые колосья пшеницы, что прогнали застоявшуюся в лёгких ржавчину и позволили вдохнуть знакомую свежесть, по которой он так скучал бессонными ночами в Охеме. Желая лишь покоя после шума сражения, он отдался этой иллюзии и направился прямо к небольшому домику, от которого вздымался дым, прямо как в его воспоминаниях. На пороге виднелась размытая фигура, и зрение молодого солдата почти померкло, когда он разглядел в ней улыбающуюся мать, что протягивала к нему свои руки. — Мама… я дома… С его сухих губ в полубреду сорвались последние слова. И пусть он не знал где находился, может угодил в плен кремносским варварам или поглощённые чёрным течением создания настигли его, умиротворённо улыбнулся и заснул. Потому что теперь Фаенон был дома.