It's time for you to stay a while

Чуя открывает дверь и понимает всё с первого взгляда, когда Акутагава возникает перед ним: пошатывающийся, опустелым взглядом уцепившийся то ли за какую-то невидимую пылинку на полу, то ли за что-то далеко под полом, под фундаментом, под землёй, в глубине. Подхватив Акутагаву Смутной Печалью легче лёгкого, мягче мягкого Чуя усаживает его на диван, без слов, одними помогающими движениями рук настойчиво, но терпеливо заставляет раздеться. На голом болезненно-сероватом теле Чуя, стиснув зубы и стараясь скрыть нарастающее отвращение — не к Акутагаве, вовсе нет, — наблюдает характерные отметины и повреждения; он отлично знает этот мотив, этот язык насилия, на котором разговаривает самый отвратительный человек из всех, что ему знакомы. Чуя не всплёскивает руками и все ругательства держит при себе; молча он удаляется, чтобы принести тёплую воду в тазике, полотенце и аптечку, без излишних церемоний разворачивает Акутагаву, чтобы обработать раны, полученные в бою не с конкурирующим эспером, не с правительственными ублюдками, а кое с кем намного хуже. Акутагава, уткнувшись лбом в мягкую обивку, сгорбившись, превратившись в дрожащий клубок острых костей под натянутой кожей, подчиняется. Подчиняться - это всё, что он может. Без брезгливости и лишних движений Чуя делает своё дело; руки у него тёплые, а сердце раскалено добела: решимостью, отчаянием, гневом, омерзением — не к Акутагаве, совсем не к нему. В этот раз (в который уже раз?) можно обойтись без врача, и это к лучшему — или нет. Чем быстрее заживёт, тем раньше это случится снова. Снова, и снова и снова: он идёт, когда ему говорят идти, и терпит всё, что делают с ним, а может, и не терпит даже; может, он действительно ничего не чувствует - не худший из вариантов, если учесть, насколько Дазай обожает причинять боль и какими изощрёнными способами предпочитает это делать. И не таким уж невероятным представляется, что и там, и здесь Акутагава попросту ждёт, пока всё окончится, с безразличным, как всегда, лицом, на котором эмоции, если и проявляются, то будто нарисованные поверх ничего не выражающей маски. Наплевать уже, что будет с телом, когда едва что-либо осталось от души. От этих мыслей у Чуи скрипят зубы. Его передёргивает в едва управляемом желании раскрошить что-нибудь в пыль, порождённом полыхнувшей ненавистью (не к Акутагаве, ни в коем случае), но руки остаются мягкими, а движения — бережными. Закончив, он укрывает Акутагаву пледом и поднимается. — Отдыхай, — Чуя оставляет его одного в комнате, непонятно на что надеясь. Акутагаве не нужно спасительное уединение, он даже при разрешении старшего по должности — и даже при его приказе — не станет плакать и жалеть себя, он попросту не умеет этого. Да и отдыхать не умеет. И тем не менее Чуя уходит на кухню. Даже не для того, чтобы выпить или выкурить сигарету (при Акутагаве с его лёгкими курить точно не стоит), а чтобы подумать. Остыть, хоть это и не представляется возможным. Сочинить хотя бы один выход из ситуации, в которую они угодили. И снова у него ни черта не получается.