Diseased

Дождь стоял третий день подряд, и капли, стекавшие по высоким окнам бабушкиного поместья, напоминали ноты — монотонные, печальные, но в своей монотонности такие утешительные, будто само небо оплакивало что-то за них. Айзек лежал в постели, укутанный в серое одеяло, и слушал этот дождевой шорох, как пульс — свой новый, чужой пульс, бившийся теперь не в груди, а где-то в механических глубинах под рёбрами. Механическое сердце — изделие точное, выверенное, почти безупречное. В его корпусе блестели медные пластины, соединённые тончайшими трубками, через которые проходил тёплый раствор, заменяющий кровь. Под верхней крышкой виднелись миниатюрные шестерёнки, вращавшиеся с тихим, мерным звуком. Вся эта сложная система работала на удивление гармонично, лишь изредка издавая едва различимый металлический вздох — словно машина пыталась подражать человеческому дыханию. Фран сидела у его изножья, в позе, что проверяла новое сердце на прочность: коленки прижаты к груди, качаются то в одну, то в другую сторону, но никогда не расходятся в стороны. Эти волнительно обнаженные коленки, не скрытые клетчатой юбкой. Коленки, что хотелось разъединить ребром ладони, будто сросшуюся по ошибке кожу. Трогательный след от старой царапины прямо над коленной чашечкой. Царапины, ссадины, бледные шрамы, которые, как она объясняла, получала на фехтовальном кружке, рассыпались, подобно родинкам, по всему телу. Фран, казалось, не замечала, как солнечный луч выхватывал из её каштановых волос золотые нити, и продолжала с выражением читать вслух. Рядом, на постели, стояла миска с нарезанными фруктами — ломти яблок, груш и персиков. Она брала их пальцами, не торопясь, задумчиво, и отправлял кусочек за кусочком во время коротких пауз. Сок блестел на её губах, по которым проходился юркий язык. Жаль — не его. — У тебя новые царапины, когда ты успела их посадить? Фран отложила книгу на подоконник, прикрыла страницу пальцем — как будто боялась, что слова убегут, если оставить их без присмотра. — А ты снова вместо того, чтобы слушать книгу, пялишься на мои ноги, как будто там формула счастья выведена, — сказала она, подперев щёку ладонью. Айзек чуть улыбнулся. — Формула счастья — слишком неточная конструкция. Слишком много переменных, и, по большей части, не поддающихся измерению. — Например, я? — Фран подняла бровь. — Именно, — хмыкнул он. — Ты не поддаёшься калибровке. Она фыркнула, уставившись на его грудь — туда, где под тонкой тканью рубашки едва слышно тикал чужой, ровный ритм. — Оно звучит как часы. — Её голос стал тише. — Слишком ровно. Не как раньше. Айзек перевёл взгляд на неё, в уголках губ мелькнула почти детская насмешка. — Боишься, что я стану пунктуальным? — Боюсь, что ты станешь машиной. — Она произнесла это спокойно, но пальцы её сжались в складках пледа. — Что твоё это новое сердце перестанет чувствовать. — Фран, — он коротко рассмеялся, — сердце — это всего лишь мышца, перекачивающая кровь. Ни одной мысли, ни одного чувства, ни малейшего намёка на поэзию. Всё остальное — иллюзия, производная работы лимбической коры и простейшей гормональной химии, в которой только работа окситоцина отличила нас от животных, теряющих друг к другу интерес после спаривания. — Вот только у лимбической коры нет стука, — парировала она. — Осталось только заменить эмоции на алгоритмы, и ты сможешь писать оды самому себе в двоичном коде. Айзек сделал вид, что задумался. — Заманчиво. Хотя двоичный язык ограничен для признаний в любви. Там всего два варианта — да или нет. — И что бы ты выбрал? Он посмотрел на неё — пристально, немного устало, но в глазах вспыхнуло то мягкое, неуловимое, что не поддавалось измерению ни вольтметрами, ни приборами для диагностики эмоций. — Ты и так знаешь ответ, — тихо сказал он. — Даже если моё сердце теперь из меди и стекла. Ноготки Фран впились в фаланги пальцев другой руки, на лице, всего на мгновение, отразилась мрачная вспышка боли. — Тогда уж лучше пусть перегорит от любви, — пробормотала она, а потом снова взяла книгу, открыла на той же странице и, не глядя на него, добавила: — Ты бы хоть иногда позволял себе быть человеком. Айзек засмеялся — хрипло, но искренне, и этот смех будто сделал его дыхание теплее. Подол потихоньку взлетел по девичьим бедрам, но Фран успела удержать юбку, не позволив обнажить ответ, вопрос к которому не давал Айзеку покоя — есть ли на Фран нижнее белье. Она цокнула языком и нетерпеливо качнула книгой, намекая, чтобы он перелистнул с помощью телекинеза следующую страницу, а не её юбку. Как же он хотел оказаться между этих коленей. Своим членом. Лицом. — Знаешь, — тихо сказал он, — глядя на тебя, я думаю, что святая инквизиция ничего не смыслила в пытках. Фран усмехнулась, не отводя взгляда от книги. Её пальцы ласково кружили по мякоти персика. Правое колено качнулось в сторону, на грани воображения открывая совсем крохотное пространство междумирья, сулящего множество удовольствий. — У тебя холодный ум и механическое сердце, братец, ты должен мыслить логикой, а не чувствами. — Не забывай, мой член все еще из крови и плоти. — А что, ты и его можешь сделать механическим? Чтобы стоял вечно? — Фран не удержалась: в попытке казаться соблазнительной, она снова отправила между трогательно розовых губ дольку персика и не отпускала пальцы из ободка ярко-розовой плоти несколько мгновений. — Теперь это твоя новая фантазия? Он тихо засмеялся вместе с ней, впервые за долгое время — смех вышел немного хрипловатый, но искренний. Кончики пальцев покалывали от неконтролируемого выброса энергии. Подол юбки задрался к самому животу. Фран завизжала и перевернула миску, когда подскочила, чтобы зажать ткань у взлетающего холма низа живота. Айзек ответ на свой вопрос получил. Он перехватил её за щиколотку — тонкую, спокойно помещающуюся в его захвате, и чуть дернул на себя, заставив вытянуть ноги. С помощью телекинеза поднял целую дольку персика и, перехватив пальцами, сам поднес его ко рту Фран. Она наклонилась и с жадностью накрыла его пальцы, к которым прикоснулись острые бархатные резцы. Язык прошелся от основания пальцев к самым кончикам, слизывая сок. Зубы продолжали мягко покусывать кожу. — Помнишь, — тихо сказала Фран, ведя его влажные пальцы вдоль тонкой, золотистой кожи на шее, — как я разбила отцовский хронометр, потому что он не дал мне досмотреть Терминатора по видику? Айзек усмехнулся, большим пальцем очертив ямочку на её подбородке. — Тот, что с гравировкой и эмалевым циферблатом? Ты умудрилась его утопить в аквариуме. — Это была научная попытка проверить водонепроницаемость, — хихикнула она, и её зубы снова нашли теплую мякоть его плоти. — Я навешал ему лапшу, что решил проверить силу гравитации и нечаянно уронил хронометр в воду с трёх метров. А потом отец не оставил на нем живого места, когда Фран заперли в комнате, кричащую и плачущую, когда мать на коленях молила мужа, ради слабого сердца сына, простить ему эту выходку. Он и простил, когда продержал Айзека около трех минут головой в грязной мутной воде того самого аквариума силой телекинеза. Айзек его тоже простил — когда его тело обуглилось до черной, не поддающейся генетической экспертизе сажи. Фран вытянулась, рядом с Айзеком, медленно и лениво, прижавшись щекой к его плечу, совсем близком с тем местом, где щелкали невидимые стрелки, отмеряющие жизнь. Одеяло укрывало их обоих, и он чувствовал, как её дыхание мягко рифмуется с шорохом дождя. — Ты всегда всё брал на себя. Даже когда я заслуживала. — Ну, — протянул он, — ты ревела так, будто утопила не часы, а целый мир. Пришлось вмешаться. Она рассмеялась — тихо, почти неслышно, и снова уткнулась в него носом. — Ты заставил воду вспучиться, как будто она закипела, — сказала она уже серьёзно. — И часы вылетели из аквариума прямо мне в руки. Они разобрались на запчасти прямо в моих руках и собрались заново. Только идти они стали обратным ходом. Я тогда подумала, что это чудо. — А я — что это ошибка расчёта. — Совсем как тогда, когда ты пытался воскресить нашу кошку? — Больше ошибок в расчетах не будет, Фран. Мое сердце тому подтверждение. Если зверь проявится, я найду способ отделить его так, как отделил свое больное сердце. — А что, если все снова обернется трагедией? — Это был несчастный случай. — Нет, Айзек. Он не дал ей закончить мысль и резко прервал: — У меня есть для тебе подарок. Открой второй ящик комода. Фран неохотно поднялась и подошла к полке, откуда достала сосуд из толстой стеклянной колбы. Внутри, в прозрачной жидкости, плавал округлый, тёмно-багровый объект — настоящее сердце Айзека, его бывшее, живое, когда-то трепетавшее. — Теперь оно твое, — прошептал Айзек, наблюдая за Фран из-под тени полуопущенных ресниц. Она взяла колбу обеими руками и поднесла ближе к свету. В жидком отблеске стекла сердце выглядело почти спящим, словно просто ждало часа, чтобы снова начать биться. — Я могу забрать его с собой в Неверомор? — К его облегчению, в её голосе звучали лишь восторг и возбуждение, но не интимное, а то, которое испытывает дитя, нашедшее запретный подарок под рождественской елкой. — Ты можешь делать с ним все, что захочешь, душа моя. Оно всегда было твоим. Фран поставила сосуд обратно и обернулась. В её взгляде было то странное сочетание безумия и нежности, которое Айзек не мог выносить — слишком честное, слишком похожее на отражение в зеркале. Оттуда же Фран достала небольшой резной ящичек, вместе с ним забралась на постель и опустилась на бедра Айзека так, как опускаются только любовницы в пылу страсти. На её лице растянулась плутовская улыбка, довольствующая тем, как он напрягся всем телом, как затвердел определенной частью своей живой плоти, оказавшейся сквозь слои домашних штанов там, где не было на ней белья. Она достала из ящика тонкий инструмент, похожий на хирургическую щипцу, и осторожно сняла защитные пластины с механизма, вычищая мельчайшие частицы пыли между шестерёнок. Каждый её жест был медленным, осторожным, будто она боялась причинить боль не металлу, а ему самому. Айзек наблюдал за ней, заворожённый тем, как её пальцы, всегда такие живые и непоседливые, теперь двигались с почти религиозным вниманием. — Ты относишься к нему, как к живому, — фыркнул он. — Не ты ли говорила, что это просто механизм. — А вот и нет, — ответила она, не поднимая глаз. — Оно ведь бьётся. А если что-то бьётся — значит, живое. Он улыбнулся. Её посредственной, но такой искренней логике. — В таком случае, возможно, теперь я стал живее, чем был раньше. — Только попробуй так сказать профессору Орлоффу — и он заставит тебя защищать диссертацию, — парировала она, и снова на её губах мелькнула лёгкая улыбка. — Ты знал, — начала она, — что говорят о близнецах: что их души раскололи пополам и разделили на два тела? Но две души, связанные с рождения, всё равно выбирают разные пути… Даже сильная связь не всегда выдерживает разные желания. Моя жизнь… Айзек, я хочу её прожить иначе. Возможно, путешествуя или работая в обычном кафе, всё, что раньше мы считали «нормисским», — она замялась. — Ты знаешь, что я всегда любила маленькие радости. Я хочу испробовать их всё. Как сорта мороженого. Айзек молчал, и тихий металлический звон в груди казался чуть громче обычного. Её пальцы, смазанные маслом, двигались по краям его плоти. — Но, — её улыбка была мягкой, почти грустной. — Но это не значит, что мы не можем быть вместе. Просто иногда придётся искать компромиссы. Ты согласен? — А иначе — что? Съешь меня? Флер грусти и напряжения сошел с её лица, она обнажила зубы, жемчужные, ровные, и склонилась над его лицом, широко раскрыла рот и сомкнула зубы на его подбородке, не в силах удержать смех. Фран заботилась о нём так усердно, будто хотела излечить не только тело, но и саму вину, поселившуюся в её глазах. Она вставала рано, приносила еду, которую сама же и поедала — с таким аппетитом, будто воздерживалась годами, заточенная в подземельях психопата. Молчание, тёплое и тихое, повисло между ними. Фран закрыла корпус сердца, аккуратно протёрла пальцы от следов масла. Айзек протянул к ней руку. — Я хочу тебя попросить, — сказал он молитвенным шепотом. — Почувствовать тебя полностью. Известный шифр. Который стоило услышать, как в глазах Фран застилало нечто мрачное и печальное, подобно утреннему туману, что скрывал ночные пороки. Фран медлила, будто не решаясь, но потом села на край кровати, сама, он любил, когда она снимала одежду по своей воле, пуговицу за пуговицей, чулок за чулком, рубашка, юбка, пока не оставалось ничего на родной плоти, из которой был создан он сам. Они устроились бок о бок, в первозданном виде, в каком пришли на этот свет вместе, её голова на его плече, переплетение ног и рук, их дыхания — переплетенные нити, и шум дождя за окном стал почти колыбелью. Айзек вжимал Фран в себя, скорбя о том, что они не родились сиамскими близнецами, тогда все было бы проще. Без страха потерять себя. Фран дышала тяжело, на грани дрожи, короткими ноготками держась за его спину, будто нечто, будь даже подкроватный монстр, могло схватить её за лодыжки и вырвать из его объятий. Он нашел её губы, сладкие, еще покрытые фруктовым соком, чувствуя, как равномерно стучит внутри его новое сердце — безэмоционально, точно, но почему-то не менее живо, чем прежде. Он подумал, что, быть может, в нём теперь бьются сразу два сердца — механическое и то, что спрятано у Фран в колбе. Фран впустила его в себя: открытыми губами, вдоль которых скользнул его язык, раскрывшимся влажным лоном, куда вошла его плоть. Он закинул её ледяную, как у мертвеца, ногу на свое бедро и даже не думал двигаться, изнуряя себя острым ощущением собравшихся пазлов, воссоединения отрицательной и положительной частиц. Никаких движений, никакого изнуряющего темпа. Она только сильнее прижалась к нему, пульсируя жаром и сокращающимися мышцами, — и в этом прикосновении, столь легком, что оно походило на тень от свечного пламени, он ощущал вечность, стиснутую между вдохом и выдохом. — Что бы ты заменил в своем теле еще? Помимо сердца? — дрожащим голосом прошептала Фран ему в губы. — Я бы заменил свои легкие, чтобы не задыхаться от ревности, когда вижу тебя рядом с другими. Я заменил бы себе глаза, чтобы никогда не закрывать веки и смотреть на тебя вечно. Я бы вырвал каждый свой орган, способный убить меня от болезни, — отказался бы от пищи и воды. Я бы пришил тебя к своему телу, как сиамского близнеца, чтобы мы дышали одним воздухом, говорили одним голосом, чувствовали одной нервной системой. Я бы стал пеплом, чтобы осесть на твоих легких и сердце. Мир, казалось, растворился, стал зыбким, как дым, как отражение луны в воде. И когда её губы — хрупкие, прозрачные, словно сотканные из лунного света — снова встретились с его губами, Айзек понял, что в тот миг, когда тьма и свет соприкоснулись, они перестали быть двумя существами. Он ощущал, как их дыхания смешиваются, как кровь и холод, как жар и тишина переплетаются, образуя новую сущность, — не мужскую, не женскую, а нечто цельное, древнее и безымянное. — Если я когда-нибудь умру, хочу, чтобы это бы это произошло так, в твоих объятиях, — разорвав поцелуй, прошептал Айзек, прикасаясь губами к её устам. — Мы пришли вместе в этот мир и покинем его едиными. Или — не уйдём вовсе.

***

— Я тебе не верю. Каждый раз, когда бабка произносила эту фразу, впивающуюся занозой в мозг, Айзек понимал, что она говорит обо всем на свете. В том числе о пожаре. Её надменное хищное лицо, обрамленное сигаретным дымом, напоминало срезанную засушенную кожу. Он мог быть обходительным и галантным, говорить людям то, что они хотели слышать больше всего, жонглировать их надеждами и внушать мечты, но Авия Зельцман, породившая их мать, только щурила глаза на любые его попытки заполучить статус любимого внука. Возможно, ему стоило заставить себя плакать на похоронах родителей годом ранее, но он искренне не понимал, почему люди возвели культ скорби вокруг чужой смерти, как если бы все вокруг обладали даром бессмертия, а смерть являлась необыкновенным чудом, попадающим в смертных реже молний. Фран плакала за них двоих, и он полагал, что выглядит сильным братом, который держится ради сестры. — Я знаю тебя. Я прекрасно знаю тебя, мальчишка. — Авия сжала тонкую никотиновую палочку, пепельный кончик которой указывал на лоб, будто старуха желала потушить об него окурок. — Не потому что ты мой внук. Про таких говорят «пошёл ни в мать, ни в отца». Да, но ты пошел в мужчину. Самым банальнейшим образом. — Она зашлась кашлем заявленного курильщика — вероятно, надеясь, что рак легких убьет её быстрее проклятия зверя. — Считаешь, что всё знаешь. Что мир пляшет под твою дудку. Что всё принадлежит тебе. Считаешь себя Богом. Но, знаешь, на каждого божка найдётся божок покрупнее. И когда-нибудь ты вкусишь это божественное вмешательство. Думаешь, я не знаю, чего ты пытаешься добиться? Смех Айзека прорезался сквозь Токату и фугу Баха, эхом отражавшуюся в высоких сводах башни Яго. Он лежал на лабораторном столе, в позе покойника и пытался как можно крепче зажмурить веки, чтобы раздавить образ бабки вместе с её словами. Пускай в воздухе стоял явственный запах азота, химикатов и разложения, но цветочный аромат духов Фран отравлял его легкие, как сигаретный дым бабки. Фран, его милая хрупкая Фран, забегала к нему на пять минут, как смерч, сметающий чертежи и мысли в воронку. Предупредить, что едет в город. С подругами. На ночной сеанс кино. Его письменное разрешение кровью не требуется. — У тебя не получится стать хозяином Фран. Даже не мечтай. — Последнее Авия отчеканила почти по слогам, и её кораллово-алые губы двигались, будто в замедленной съемке. Жемчужное ожерелье на шее затянулось крепче. Стоявшие перед ними фарфоровые чашки задрожали. Безмолвно кричащие картины на стенах затрепетали. — Так и знай правду: она сможет прожить без тебя. В отличие от тебя. Белые жемчужины впились в дряблую кожу. Фарфоровые чашки, вместе с ложками, сахарницей и другой кухонной утварью, к которой никто не прикасался в этом бутафорском доме, поднялись в воздух. Но старуху это не останавливало, она лишь усмехалась, потешаясь над этой демонстрацией силы. — Я видела фотографии, Айзек. Ты просто больной извращенный мальчишка. Старуха снова наставила на него кончик сигареты, будто снайперский луч. — Будь моя воля — ты бы не сидел здесь. По крайне мере, не при всех частях своего тела. — Ее темные, круглые, пучеглазые глаза налились звериной кровью. — Не думай, что твоя пресловутая наука даст ответы на все вопросы. Человек и природа намного сложнее бесчувственной машины из болтов и гаек. Природа сметает таких высокомерных глупцов, пытающихся покорить её стихию, в порошок. Айзек медленно открыл глаза, окруженный тестируемыми колбами, в которых покоились различные части тела животных: отрубленная свиная голова, рефлекторно жующая траву, но не способная её проглотить; кроличьи лапы, прытко бьющиеся о прочное стекло. Если бы он только того пожелал, он бы собрал их обратно по частями, каждую земную тварь, и способен на это был далеко не человек. — Ты мальчик взрослый, и я буду говорить с тобой, как со взрослым. — Старуха выдохнула струйку дума — чуть в сторону от его лица. — Не провоцируй сестру на гнев. Ей нужен покой — в душе и теле. Если у твоей сестры повысится либидо и аппетит, звони мне. Слышишь? Начнёт скакать по членам, как заправская шлюха. Жрать все подряд: шоколад, траву, сырое мясо — немедленно выходи со мной на связь. — Острый красный коготь нацелился на его горло. Глаза увеличились, готовые взорваться будто теннисные мячики. Айзек зажал веки пальцами, пытаясь стереть навязчивый образ, который ему просто показался: Фран, приподнимающаяся на цыпочках, чтобы разглядеть на верхней полке жившую отдельно от всех частей тела кроличью голову, натянувшийся подол белого платья, окроплённого красными вишнями, обнажавшийся участок бедра, ягодицы… — Ты меня слышишь, мальчишка? — взвизгнул голос бабки, и её алые губы стали еще краснее. Как и жемчуг, разлетевшийся по всей кухне. Грохот музыки перекрыл в воспоминаниях удар падающего на пол тела. Айзек поморщился, открыл глаза, помнившие, светлые, ничем не прикрытые девичьи ягодицы, быстро скрывшиеся под девственно-белым платьем. Старая карга была не права. И доказательство тому окружало его со всех полок: родители были отданы в жертву науке не зря. Ошибок не существует. Отрицательный результат тоже результат. Расчеты в формулах были выведены не до конца, мощность была слишком высокой для их дома, мертвую кошку Фран разорвало на части, а провода закоротило высоким напряжением тока. Но он был прав: по крови проходит электрический ток, способный с помощью нужного разряда оживить не просто живое существо, но саму материю, отделенную друг от друга. Вопрос лишь состоял в том, насколько необходимые дозировки для человеческого тела отличались от животных туш? Айзек оттянул ворот белого халата — там, где прятались неровные стежки от иглы, которой он с помощью дара ДаВинчи сшивал собственную плоть после углубленного засоса Фран. Он даже не сразу понял, что она, потянув зубами кожу, оторвала от него, как от Христа, кусок плоти, и испила его крови, ставшей на её губах вином. Воскресла картина: она — когда её теплый влажный рот, скользкий гибкий язык скользили по его члену, а бархатные зубы выжимали досуха, пока он кончал, пытаясь сосредоточиться на чтении забытых наукой алхимических формул. Он объяснял ей сложные термины, а Фран, с протяжным хлопком, выпускала его член, скользя губами от основания до головки, и задавала уточняющие вопросы, сжимая его плоть, плавным движением вверх-вниз, чтобы он знал: она по-настоящему часть его мира, даже если не понимает его до конца. В конце она так крепко, нарочито, сомкнула зубы вокруг его головки, издав громкий приглушенный стон, будто кончила, не прикасаясь к себе, что он согнулся пополам, но был не в силах на неё злиться, — слишком трогателен ему был образ тонкой окровавленной ниточки слюны, тянувшейся от его головки в её губам. После операции его отношение к боли изменилось, он стал проще относиться к своему к телу, как к сложному механизму, элементарные части которого легко заменить. Но всё чаще он ощущал в себе ту же старую, болезненную ревность, которая сжимала его грудь, заставляя сердце, пусть теперь уже механическое и ровно тикающее под его рёбрами, сдаваться под давлением эмоций, которые он не в силах был контролировать. Казалось, его механизмы были откалиброваны только на одно живое существо. И вот ради этого существа, когда улицы города залились оранжево-розовым светом заходящего солнца, Айзек притаился напротив единственного в городке кинотеатра. Он застал Фран на тихой улочке возле старого кафе, где она беззастенчиво целовалась с нормисом, который одной рукой сжимал её зад (неприкрытый ничем, кроме тонкой белой материей платья), а другой небрежно играл ключами от автомобиля. Грудь сжалась так, будто металлические пружины внутри него вот-вот разорвутся. Ублюдок потянул Фран за руку, к машине, и его сестра легкой, пружинистой походкой последовала за ним. Но остановилась, обернувшись в последний момент, будто высматривая в ночи тень, — часть детской игры. В детстве Фран всегда любила прятки. Подростком обожала догонялки. Даже если знала, что ему ничего не стоит поймать её в невидимый вихрь, подняв под потолок, где её волосы, подобно морским змеям, будут блуждать в воздухе медленным потоком. Айзек, замерев на мгновение, почувствовал, как ревность превращается в странную, холодную твердость, которая разливается по его венам и проникает в каждую деталь его механического сердца. И, подняв руку, он заставил машину, в которой уже сидел ублюдок, заводивший ключ, медленно подняться в воздух, словно невидимая сила плела вокруг неё сложный танец. Через несколько секунд автомобиль, отражая закат в своём стекле, перевернулся на крышу с глухим лязгом, вызывая визг сигнализаций. Мановением руки Айзек сорвал боковую дверь, отлетевшую прочь, сжал кулак и потянул на себя: из салона автомобиля, будто тряпичную куклу, по земле поволокло тело нормиса. Он слышал крики и проклятия Фран, она попыталась остановить его, но Айзек, не прикасаясь к ней физически, отшвырнул её на землю. — Почему тебе все можно? А мне нельзя! — Её голос дрожал, рвался и ломался. — Я знаю, что ты сделал с бабушкой! И что пожар не был следствием ошибки! Ты уничтожаешь все на своем пути, Айзек! Это разрушение, а не созидание! Ненавижу тебя! Ты разрушил мою жизнь, слышишь? Я могла быть нормальной! Ты не человек! — Она кричала, заламывая руки, и пыталась оттолкнуться от влажного асфальта. — Айзек! Постой! Ты не можешь оставить меня так! — Но ты же оставила мое сердце. Ночь в Неверморе спускалась медленно, как чернила по пергаменту, затмевая последние отсветы дня. В коридорах царила вязкая тишина — только шаги Айзека эхом отзывались под готическими сводами, когда он волок по полу невидимыми нитями ДаВинчи грузное тело нормиса в кожаной куртке. Он вошёл в лабораторию, мановением левой руки пробудил от спячки гудящие паром трубы, а другой — небрежно швырнул нормиса на стол, еще не остывший от его собственного тела. А в конце — растопыренной пятерней — запер дверь в башню Яго. Профессор Орлофф был прав. Невермор никогда не предоставит ему подопытных. Он никогда не пересадит голову профессора Орлоффа, а если старик умрет раньше времени, закончатся и гранты на его исследования. Не будет исследований, закроется лаборатория. И как итог — он не сможет ответить на главный вопрос: способен ли он отделять не только голову от туловища, но и способности от их владельца. Башня Яго стояла особняком, словно сама природа сторонилась её. Стены — влажные от дождя, с изъеденным временем камнем, — дышали холодом. Внутри всё гудело, звенело, щёлкало: от звука капель, падающих с медных труб, до глубокого пульса механизмов, которые Айзек собрал собственноручно. Лаборатория напоминала механический организм — с артериями из труб, медными нервами проводов и тяжёлым дыханием паровых клапанов. Под потолком вращались вентиляторы, гоняя воздух, пропитанный запахом масла, озона и горелого сахара — следствие неудачного опыта с органическими катализаторами. Айзек стоял у высокого стола, над которым горел хрупкий, дрожащий свет. На столе — нормис дышал слабо, но дышал. Музыке его дыхания не суждено продлиться дольше Реквием Моцарта, затопившей своей грозной мелодией Баха всю башню Яго. Ни одному истошному воплю не перекричать его аккордов. Айзек выставил руки вперед, растопырил пальцы, силой ДаВинчи призвал рабочие перчатки, ставшие ему второй кожей. Белый халат лег на плечи, застегнувшись до самого горла, где зияли свежие швы — свидетельство любви, которой не понять простым смертным. Мановением руки Айзек призывал инструменты, поднимал и опускал необходимые рычаги. Но шприцом и скальпелем управлялся только физическими силами, так, чтобы чувствовать, как игла входит в толстую крепкую вену, впрыскивая тройную дозу того, что он когда-то вкалывал подопытным свиньям. Чтобы видеть, как именно его пальцы вскрывают грудную клетку. Вскрывать тело все равно что опускать зипер куртки, кожа расходится легко, как тонкий хлопок, под плавным телекинезом, обнажая органы. Нормис не шевелился, широко распахнутыми глазами глядя в диодные ламы. Лихорадочный пот блестел на восковой коже. Если верить теории, он чувствовал все, но не мог потерять сознание от болевого шока. Прототип реверс-машины ожил — тихо, почти осторожно. Пульсация стала видимой: по прозрачным трубкам побежали импульсы света. Айзек наблюдал, не мигая, и тихо заговорил сам с собой: — Мне всегда было интересно, что еще я могу заменить в своем теле. На стене, как тень, зашевелился силуэт — от вращающихся шестерён. Лаборатория отзывалась эхом его слов, будто сама пыталась их переварить. Губы Айзека растянулись в полумесяце, дыхание участилось — скальпель, не прикасаясь, кружил над органами: покрытыми легкими жировыми отложениями почками; над блестящей терракотовой печенью, занимающей кошмарно огромное пространство в брюшной полости. Невидимыми нитями, выставив пальцы так, будто он собирался опустить их на черно-белые клавиши фортепиано, Айзек потянул розовые, похожие на толстых змеей, ленты кишок, и их владелец выгнулся в пояснице, как если бы не желал расставаться с этой частью себя. — Нет, пожалуй, начнем с легких. Ты знал, что дышать дымом сигарет рядом с курящим человеком намного опаснее, чем для самого курящего? Он опустил длинные змеевидные органы. В его руке дрогнул перо-индикатор — тонкий металлический шип с кристаллом на конце. Он коснулся поверхности правого легкого. В тот же миг по приборам прошёл скачок — стрелки метнулись в разные стороны. — Жизнь слишком коротка, чтобы зависеть от хрупкости сердца, нереализованности мозга, отвлекающей пищеварительной системы. Тебе не кажется, что мы непозволительно много времени уделяем тому, что спим, едим, испражняемся и… — Он телекинетически вывернул яйца образца — то, что мечтал давно сделать каждому, кто смотрел на Фран взглядом, полным похоти и азарта. — И трахаемся. Хотя с последним, соглашусь, я все же смирился. А вот с остальным. Посмотрим, как долго ты проживешь без желудка, если найти твоему телу иной источник питания. Охваченный той же лихорадкой, что и его предшественники, сорвавшие плод знания слишком рано, он жаждал признания и бессмертия. Если природа сделала его слабым, он создаст себя сам, даже если придется собственноручно вырвать из себя кость за костью, орган за органом, пока не останется ничего, что делает его слабым. Обычным. Почти нормисом. Если он способен сделать этот мир лучше, спасти убогих, помочь страждущим, разве цель не оправдывает средства? Однажды Фран спросила его, когда он перебирал её распушенные волосы, щекотавшие края его омертвелой плоти вокруг механического сердца, если они умрут, что от них останется. Он вспомнил, как это дыхание, когда в нем билось живое сердце, заменяли ноготки, скребшие кожу над сердцем, зубастые поцелуи, как пчелы жалившие нервы, и язык, с лаской ножа готовивший хирургический пунктир. И ответил, как само собой разумеющееся, высокомерно промычав, что его наследие будет заключаться в результатах его исследований. Но Фран лишь судорожно выдохнула, и её дыхание, холодное и мягкое, как гладкие бока лезвия, защекотало его живот. А что останется от меня, Айзек? Каково мое наследие? Он повернулся к зеркалу, висевшему напротив — старому, мутному, покрытому разводами времени. В отражении — бледное лицо, глаза, блестящие как сталь под током, и тень без улыбки. — Где грань между добром и злом? Что их отделяет друг от друга? — спросил он тихо у отражения. — Отсутствие боли или наличие пользы? Отражение, естественно, молчало. Но где-то в глубине лаборатории раздался странный щелчок — будто в ответ. Айзек обернулся. На одном из мониторов — схема контактного отклика — вспыхнула резкая линия, как сердечный импульс. Он подошёл ближе: кривая повторялась, будто орган реагировал на его голос. Небольшая искра пробежала по медным трубам. Воздух наполнился запахом перегретого металла и протухших рыбьих потрохов. Свет дрогнул. В глубине башни Яго раздался низкий гул, будто сама постройка вздохнула. Легкие, отделенные от тела, сжимались и разжимались, подобно сердечной мышце. Медленно и аккуратно, искусственные трубки трахеи скользнули меж раскрытыми, будто дверцы шкатулки, ребрами, и соединили между собой плоть и машину — и сложно было сказать, качает ли образец номер один воздух для машины или машина фильтрует кислород для человеческой плоти. Айзек стоял перед своим созданием, между светом и тенью, между моралью и сверхчеловеком. И в этом было странное, почти религиозное спокойствие. — В конце концов, если бы человек не взял в руки скальпель, наперекор общественному страху, — пробормотал он с тихим восторгом безумца, — мы бы никогда не научились пересаживать сердца, как ростки семян. Один век говорит, что вскрывать тела — святотатство. Следующий называет это медицинским прогрессом. Всё зависит от того, кто пишет учебник. Моя очередь писать ход истории. Он произнес это, наклонившись над испытуемым. И на секунду ему показалось, что образец номер один блаженно улыбнулся — отблеском меди, отражённым от лампы. — Да, ты прав, ты можешь больше. Твое состояние стабильно. Ты бесконечно прав. Айзек нашел несколько прозрачных пакетов для капельниц с питательными веществами, витаминами и всем тем, что биология считала необходимым человеческому организму для подержания жизни. Ввел очередную иглу в вену, протянув мост из длинной прозрачной трубки к капельнице, насыщенной не только лекарством, но и алхимической формулой, которая текла в жилах его механического сердца. Подключил ток. А затем с чувством предвкушения, сравнимым лишь с моментом, когда обертка срывается с заветного подарка, вытянул руку и сжал со всей силой пальцы в кулак, смяв, будто картонную коробку, желудок, вырванный тотчас из человеческого нутра.

*

— Фран сегодня не пошла на занятия, Айзек. Она сказала, что приболела. Что у неё голодные боли. Что-то с желудком. Наверное, она уже спит. Я вернусь поздно. А может, и не вернусь. Мортиша, царственно бледная, будто сотканная из элегантной тьмы, повела плечом. Она всегда избегала его взгляда, старалась не смотреть на него, будто её взгляд, подобно Горгоне, мог обратить его в камень. Опьяненный музой Каллиопой, Айзек не заметил, как одни сутки перевоплотились во вторые. Лишенный отдыха, сна и нормальной пищи, он первым делом проник поздно ночью в Офелия-Холл, чтобы поговорить, чтобы попросить прощение за то, что посмел поднять на неё руку — она сама виновата, она знала, что ранит твои чувства. Её соседка, Мортиша, в субботние ночи всегда возвращалась под утро — эти часы они крали для себя. Дверь, никогда не запертая для него, тихо скрипнула, и в щели показалась сгорбленная фигура Фран, сидевшая на полу, усыпанном осколками. В воздухе стоял явственный химический запах формалина и железа. Слух резал резкий чавкающий звук, будто издаваемый изголодавшимся хищным животным. — Фран, — тихо позвал Айзек. Фран вскрикнула, её каштановые волосы разлетелись по плечам, она обернулась и механическое сердце Айзека едва не рассыпалось на шестеренки: её глаза были глазами животного, полными ярости, непонимания и страха. Лицо — бледное, как лунный диск и залитое кровью, что стекала с её пересохших припухших губ. В скрученных окровавленных пальцах одной руки она сжимала сердце, живое сердце, некогда принадлежавшее Айзеку. Но то была лишь часть органа, ошметки которого запеклись в уголках её губ, как крошки сливочных булочек, которые она так любила. Язык собрал красную влагу, как собирал фруктовый сладкий нектар. А вторая её рука, о, жестокие боги, ритмично и жестоко двигалась под складками форменной юбки, которые были не в силах заглушить знакомый влажный звук. — Айзек, — её нежный хрустальный голос так разнился с тем, что он видел: зубы, впивающиеся в мясистую ткань сердечной мышцы, застывшие пальцы, вокруг которых она выгнулась дугой; голодные обезумевшие глаза, из уголках которых бежали дорожки слез. — Я не могу быть изгоем. Я не хочу быть монстром. Я слишком голодна.

***

Когда Франсуаза, его милая, хрупкая, как крылья бабочки, сестра говорила, что она слишком голодна, Айзек не подозревал, насколько неумолим этот нечеловеческий, абсолютно животный, болезненный голод. Она стояла под дождем, невинно сцепив пальцы в подобие молитвенного жеста. Мокрые змеевидные пряди закрывали её лицо. Лишь окровавленные губы судорожно хватали воздух, будто она только-только появилась на свет и училась дышать этим тяжелым, пропитанным озоном воздухом. Несколько мгновений Айзек не мог заставить себя пошевелиться, пока не услышал её тихий, жалобный, зовущий голос. Айзек. Сердце, покрытое сталью, он был готов поклясться, болезненно сжалось. Айзек дрожащими руками стянул с себя черный плащ, быстро преодолел грязные лужи и набросил его на дрожащие ледяные плечи. Её босые ступни, по самую косточку, покрывала грязная дождевая вода, смешанная с кровью того, кто ошметками разорванной плоти лежал подле её ног. Голова, некогда принадлежащая молодому мужчине, чей возраст сложно было определить из-за густой бороды, лежала в нескольких метрах, оторванная от туловища. Он бы легко спутал её с футбольным мечом, если оба, брат и сестра, не смогли бы одним взглядом найти открытую рану шеи, откуда на асфальт все еще стекала кровь, пачкая босые ноги Фран и его кожаные туфли. Когда она в очередной раз отправилась в Джерико. В пятый, десятый или уже двадцатый раз. Снова в блядском белом платье с красными вишнями. Обнявшая его со спины. Поцеловавшая в щеку, где остался след красной, доставшейся в наследство об бабки помады. Когда он снова пошел по следу, как гончая собака. И он нашел её. Как и десятки других раз. Вот только вместо его милой Фран, всегда прислушивающейся к шорохам позади, к нему обернулся исполинский жуткий монстр, чья фигура не уступала в своих размерах окружавших их деревьям леса. Именно тогда Айзек осознал, что смотрит не в лицо сестры, а, как оно и было заведено с их общего первого вдоха, в свое собственное отражение: искажённое яростью и болью лицо монстра, оторванного от его глубоко порочной чудовищной души. Души, проклявшей его вторую половинку. Облака дрогнули от ветра. Луна скользнула по их лицам. Взгляд Айзека задержался на сестре, снова ставшей крохотной и знакомой, и в нём — ни тени безумия, только безысходная нежность. Я обо всем позабочусь. Айзек повторял это, как в бреду — когда растирал её сутулые плечи, когда грел липкие от крови пальцы своим теплым дыханием, когда покрывал её лицо, измазанное в крови и влажной плоти, ледяными поцелуями. В глубине своего мертвого сердца он радовался, что нашел её в образе исполинского чудища, отрывающего голову очередному ухажеру. Слышать, как тихий лес разрывает звериным воплем, намного приятнее, чем в страхе прислушиваться к любовному шепоту и тихим самозабвенным стонам. — Пожалуйста, Айзек. — Её голос отбивало дрожью стальных гильз. Слова, едва отличимые от нечленораздельного рыка. — Сделай хоть что-нибудь. Я не хочу в тюрьму. Не хочу быть изгоем! Я хочу быть нормальной! Нормальной, ты слышишь меня?! Не больной, не чокнутой, а самой, блять, нормальной! Ты же можешь все! Она едва не упала перед ним на колени, но он удержал её не силой телекинеза, а собственной волей, крепко сжав локоть. Позади них, будто волшебный ковер-самолет из восточных сказок, поднялись останки тела. Нормальной. Несуразное, кощунственное желание, которого он никогда не мог понять, он принял его, как лекарство, панацею тому, чтобы смерть не встала поперек их переплетенных дорожек. Сумасшедшая бабка, проклявшая внучку поганой генетикой, оказалась права. Каждое обращение отнимает год жизни, а того и больше. Без хозяина Хайд либо обречен на скорую смерть, либо на мучительное безумие. Под серпом луны он донес её до башни Яго на руках — обессиленную и смиренную. Пот вперемешку с градом застилал ему глаза. Пускай сестра никогда не была для него тяжелой ношей, но контролировать свой дар с занятыми руками, оказалось новым испытанием, с которым он совладал, когда останки нормиса преодолели крутую винтовую лестницу следом за ними. — Ты его закопаешь? Нет. Чтобы придать тело земле, он должен был хоть немного уважать его обладателя. Для расходников Айзек открыл, как одно из своих изобретений, иной способ. Резкий взмахом руки он призвал необходимые резервуары, колбы и емкости. Опустил грузной тушей тело на стол и прошел мимо Фран, мимо свой милой хрупкой сестры, поджимавшей под себя колени. — Я хочу помочь. Как он смел ей отказать? Когда она с такой уверенностью подошла к столу, в его незастёгнутом плаще на голое тело, с угольно-бордовыми разводами на лице, будто окрас индейца, впервые натянувшего тетиву. Айзек позволил её тонким пальцам схватиться за пилу с другой стороны. — В следующий раз рви тело на несколько частей, чтобы сэкономинить нам время, — серьезным усталым тоном промолвил Айзек и потянул на себя пилу. Лезвие прошлось по туловищу, аккурат по ребрам, издавшим характерный хруст. Фран молчала, лишь тянула время от времени пилу на себя, пока её бледные в алых разводах груди качались в такт движениям пилы. В новом этапе интимности, который затмевал все те разы, когда она двигалась над ним, опираясь ладони, о его ребра, будто пыталась сломать их так же, как сейчас они ломали позвоночник её очередному несостоявшемуся хахалю. Еще несколько лет назад, когда они сидели на старом вельветовом диване родительского дома, в апокалиптической тишине, где источником света им служил лишь включенный телевизор, он закрывал Фран глаза, ладонью касаясь её лица, чтобы она не будила родителей криком — стоит бензопиле пройтись по чьей-то плоти и полтергейсту появиться в самом уродливом обличье в самый неожиданный момент. А теперь она, его душа, сестра, любовница и сообщница, носит отрубленные части тела в резервуары с кислотой. Волосы растворялись в мгновение ока. Глазные яблоки, похожие на перепелиные яйца, выплывали из глазницы, не успевая подняться к поверхности. Одежда, кожа, мясо — всё сходило по очереди, точно по рецепту, поднимаясь паром под сводчатые потолки. — Он сказал, что такой, как мне, должно льстить. Льстить, что он хочет меня трахнуть. Что он всегда мечтал попробовать с изгойкой вроде меня. Что я какой-то ходячий фетиш. Я должна была испугаться, впасть в ступор. Но я вышла из себя. Как обычно. Но посчитать до десяти не помогло, Айзек. Не помогло кусать губу. Впиваться ногтями под фаланги ногтей. Мне все это осточертело! Я никогда ни с кем, честное слово, они всегда останавливались, когда мне надоедало, но этот не собирался останавливаться! Фран тяжело дышала, как если бы вдыхала этот густой химический пар вместо сигаретного дыма. Как бы он хотел, чтобы этот день закончился тем, что он отвел бы её в душ, смысл всю грязь, кровь и слезы. Выбрал бы ей самое красивое платье, длинное, до колен, закрытое, но сотканное из полупрозрачного абажура. Он уложил бы её спать прямо на столе, где они разделывали труп. И охранял бы её покой до тех пор, пока не найдет способ отделить зверя от человека. Попечительский совет, выделивший грант на изучение отделение одной плоти от другой, во имя спасения профессора Орлоффа, не подозревал, какое количество голов Айзек отпилил от туловищ, — он подключал их к реверс-машине, накачивал алхимическими растворами, отделял одно от другого, пытаясь найти предел человеческому телу, чтобы понять, в каких границах самой ничтожной части своего организма он сможет продолжить свое существование, если его, допустим, нечаянно разорвет в долгом романтическом круизе с Фран. Но этого не случится, благодаря секретной программе, разработанной Стоунхерстом. Скоро он извлечет зверя из её сердца. Он обескровливал тела и заполнял их ртутью, кислотой, заменял нервы в конечностях электропроводами, грезя о том, как переживет каждого человека, знающего их с Фран как Найтов. Они будут наблюдать технические революции, войны, эпидемии и падения миров, держась за руки, как влюбленные наслаждаются, лежа на зеленом покрывале природы, ночным звездопадом. Но сейчас они стояли посреди лаборатории, взявшись за руки. Её хрупкая ладонь, бывшая хищной лапой, в его руке, скрытой резиновой черной перчаткой, казалась совсем крохотной. Обе в крови. Он рассказывал ей о принципе действии машины, о его топливе из человеческих останков, высокой концентрации углеводной энергии, которой так насыщен человеческий организм, совсем как ребенку объяснял простейшие действия закона Ньютона. Эта машина вырабатывала собственный белок, который способен соединиться с её белком, чтобы отделить от неё ген Хайда, но для этого нужно высокое напряжение. Для этого нужны испытания. Какую мощность способно выдержать человеческое тело. Сколько крови нужно выкачать и перекачать для обновления организма. Сколько органов можно заменить, чтобы продлить жизнь. На фоне его слов, жестоких и циничных, будто они говорили о принципе действия работы двигателя, играл Бетховен — скрипучей, нечистой мелодией старого граммофона. Фран ничего не ответила ему в ту ночь. На следующей неделе она надела белое платье, окропленная алыми вишнями, и отправилась в Джерико на свидание. Айзек знал — где и во сколько шекспировский персонаж, охваченный ревностью, окажется позади припаркованной в чаще леса машины, чтобы силой ДаВинчи вырвать вместе с дверью подопытный образец номер двенадцать.