Diseased

Луна стояла над старинным домом, как выцветшее око мертвеца, глядя сквозь изморозь стекла на комнату, где спали — или пытались спать — близнецы Найт. Тяжёлые шторы, цвета затвердевшей крови, то сомкнутые, то раздвинутые невидимой силой, отзывались на едва заметные движения руки Айзека, словно сами ткани воздуха были ему послушны. Он не спал. Впрочем, он редко позволял себе сон — слишком много было в голове формул, идей, догадок и странного томления, которое не поддавалось никакой логике. Фран, свернувшись под одеялом на другой кровати, ворочалась с боку на бок, то натягивая покрывало до подбородка, то сбрасывая его с раздражённым вздохом. Каждый шорох, каждое лёгкое движение в комнате отзывалось в её сознании, как шипение ядовитой змеи. — Айзек, — её голос, хрипловатый от сна и досады, прорезал тишину, — прекрати. Он не ответил. Слегка шевельнул пальцами — и металлический стакан на его тумбочке медленно поднялся в воздух, вращаясь, как спутник вокруг невидимой оси. Луна скользнула по его гладкой поверхности, и серебристый блик упал прямо на лицо Фран. Она прикрыла глаза ладонью. — Я слышу, как ты это делаешь, — прохныкала она тише. — Перестань, пожалуйста. Но он лишь улыбнулся. Тонкая, почти невидимая усмешка, которой он и сам не доверял. Что-то в нём требовало испытания — не силы, нет, — а границ: между возможным и дозволенным, между собой и ею. Очередное движение пальцев — и несколько книг, стоявших на полках, поднялись в воздух и со страшным грохотом ударились о пыльную поверхность. Шорох одеяла, глухие шаги. Фран поднялась, в полутьме силуэт её казался призраком, сотканным из сна и тени. Она подошла к его кровати — не торопясь, будто боролась с собственным решением, — и вдруг, без слова, скользнула под одеяло рядом, холодными руками схватив его за запястья. — Если ты не прекратишь, — прошептала она, обдавая его кожу вокруг уха горячим дыханием, — я тебя съем. Айзек ощутил, как её пальцы дрожат — не от страха, скорее от злости или усталости. Её хватка казалась хрупкой, но в этой слабости была странная решимость. Он не сопротивлялся — наоборот, позволил ей удерживать себя, чувствуя, как в воздухе между ними сгущается нечто тяжёлое, тревожное, почти священное. Он слышал её дыхание — неровное, прерывистое, с привкусом обиды и усталости. От каждого вдоха кожа под его рубашкой будто отзывалась током. Айзек отвёл взгляд в потолок, где играли отблески от качающегося стакана. — Ты злишься напрасно, — тихо сказал он, — я просто не могу заснуть. — Конечно, не можешь. Ты ведь ненавидишь тратить время понапрасну. Даже если это сон. Тебе нравится, когда всё вокруг слушается тебя, — ответила она, не отпуская его рук. — Даже мозг, даже шторы, даже луна. Он улыбнулся краем губ. — Луна не слушается никого. Она просто наблюдает. Молчание. Только ветер у стекла и редкие капли дождя, бьющиеся о подоконник. Ужасы, заточенные в рамы висевших по комнате картин, не дремали: истошно вопящие лица; оттянутая острыми когтями кожа, готовая разорваться, подобно старой прогнившей тряпице; согнутые в приступах нестерпимой боли фигуры, — все эти сюжеты, написанные их бабкой за долгие годы, украшали собой тихий мрачный дом. — Я не хочу обратно в Невермор, — наконец, произнесла Фран, устраиваясь удобнее. Острая коленка коснулась бедра, заставляя острый импульс прошить позвоночник от копчика до самого мозга. — Мистер Фалькон недавно выходил на связь с бабушкой. Я подслушивала разговор. Спрашивал, изменилось ли хоть что-то… Мол, может, стоит отдать меня в обычную школу. Мне надоело, что все ждут, когда проявятся мои способности. — Проявятся, — прошептал Айзек, уверенно, но слишком быстро. — В каждом из нас есть след. Он просто ждёт момента. — А если нет? — Он повела кончиком носа вдоль его щеки. — Если я… нормис? Он невольно напрягся. — Не говори так. Ты не нормис. И никогда им не станешь. — А если я хочу? — В её голосе звучала тихая, упрямая боль. — Я устала быть изгоем среди изгоев. В Джерико у меня есть подруги, и рядом с ними… спокойно. Они не видят снов о крови, не слышат голосов. Они просто живут. Айзек отстранил взгляд, но не руки. Её пальцы всё ещё сжимали его запястья, и это удерживало его на границе — между желанием защитить и странным, неосознанным страхом потерять. — Ты — Найт, — произнёс он глухо. — А если в тебе не пробудится дар, я найду способ его тебе подарить. Я подарю тебе силу, лучше любой, что даёт природа. — Нет, — она резко клацнула зубами, и её дыхание вновь заставило его судорожно сглотнуть. — Ты знаешь о другом «даре». Матери он не достался. Но бабушка… Если однажды во мне проснётся «зверь», избавь меня от этого. Лучше ничего, чем жить, как проклятая. Он хотел возразить, но слова застряли. Их дыхания слились в один ритм. Фран чуть дрожала — то ли от холода, то ли от чего-то иного. — Айзек, — прошептала она, прижимаясь лбом к его плечу, — спасибо за то, что не рассказал бабушке, что на самом деле случилось с Люси. — С Люси не случилось ничего такого, чего бы она не заслуживала, — ответил он после долгой паузы. Тишина снова затопила комнату, как вода затопляет колодец. Луна скользнула по полу, по их переплетённым рукам, по лицам, где уже не различить сна и бодрствования. Айзек всё ещё слышал её дыхание — и не знал, когда перестал различать его от собственного. Пальцы Фран расстёгивали пуговицу за пуговицей на его рубашке, пока не коснулись холодной кожи, скрывающей его измождённое сердце. Кровь в его висках гудела, отдавалась пульсацией по всему телу. Айзек всегда считал, что появился на свет не ради себя. С того самого мгновения, когда впервые увидел сестру — крошечную, молчаливую, с теми же тёмными глазами, что и у него, — он понял: вот она, его причина, его вторая половина, созданная для того, чтобы удерживать мир от распада. Всё остальное — школа, книги, даже родительские голоса — было где-то на краю восприятия, тусклое и постороннее. Он любил её так, как любят не человека, а собственное отражение в стекле, боясь, что одно неверное движение — и хрупкое зеркало треснет, обнажив истинную сущность. Когда они были детьми, он оберегал Фран от всех: от насмешек соседских ребят, от материнских упрёков, от холодных взглядов отца, который считал, что дети изгоев не должны привлекать внимание. Айзек делал всё, чтобы сестра смеялась. Устраивал ей маленькие представления — заставлял предметы оживать: деревянные кубики маршировали по полу, нити занавесей свивались в танцующие спирали, а тонкие лучи света, подчинённые его воле, ложились на стены призрачными узорами. Фран смеялась, хлопала в ладоши, и тогда Айзек чувствовал — жизнь имеет смысл. Он рос быстро — слишком быстро. Уже в три года мог разбирать и собирать старые часы, в пять — чинить механические игрушки, в семь — мастерить из металлолома странные устройства, которым не находилось названия. Родители гордились им, но не понимали. Учителя смотрели с восторженной тревогой — слишком умный, слишком странный, словно его мысли текли где-то за пределами человеческого опыта. Однако чем ярче светилась его гениальность, тем слабее становилось сердце. Врачи говорили, что у мальчика редкое заболевание: сердце будто не выдерживает напряжения ума. Но остановить поток неугомонных мыслей, насытить голод бесконечных знаний казалось невозможным, как и отказаться от своего дара. Ему всегда было интересно узнать предел своих возможностей, когда тело скажет «нет» его разуму. Но предел существует для того, чтобы бросать вызов: обществу, природе, законам, — абстрактным и эфемерным, в отличие от науки константам. Он жил, как будто силы уходили на что-то большее, чем жизнь, — на идею, на защиту, на долг. Если бы он только смог продлить быстротечные дни, сколько бы книг он перечитал, сколько нового и невероятного узнал! Сто лет, которых едва кто способен преодолеть, по-жестокому недостаточно, чтобы впитать в себя каждый запретный плод знания. Он бы посвятил всего себя созиданию, науке и Фран, — все остальное казалось ему ненужным, лишним, блеклым. Мать нередко повторяла, что сестра — не его собственность. «Она должна учиться быть сама по себе», — говорила она с мягкой строгостью, но Айзек не соглашался. Для него это звучало абсурдно, как утверждение, будто можно разделить тень и тело. Он не видел между ними различий. И не уставал повторять это сестре: «Мы — одно. Просто нас разделили по ошибке». И она верила. Особенно после трагедии, полной пламени, искр и неисправной прогнившей проводки, унёсшей жизни их родителей в страшном пожаре. От прошлой жизни — особняка, старинных бесценных картин, конюшни, слуг, — остался лишь пепел. Бабка — проклятая безумным зверем старуха, увешанная драгоценностями и испещренная морщинами — заменяла им отца и мать в жаркие летние дни и промёрзлые зимние ночи. Но измождённая Хайдом и старостью, не проявляла активности в их воспитании. Перед глазами всё ещё стояло её лицо: подведенные черным глазами, претенциозная красная помада, золотые кольца на пальцах и петля жемчуга не шее. «Я тебе не верю», — слова, эхом застрявшие в его сознании. На его заявление, что это он столкнул с лестницы Люси, соседскую девчонку-вертихвостку, отвлекающую Фран целыми днями глупыми сплетнями и прослушиванием пластинок Queen (его сестра никогда не разделяла его любви к классике, говоря, что под эту музыку хорошо только спится). Из шутки, просто хотел проверить свои способности — достанут ли они девчонку на расстоянии и через дверь его спальни. Но старуха, отдавшая родителям пострадавшей зеленые хрустящие банкноты, покрывшие расходы на лечение сломанной ноги и призвавшие замять скандал, чуяла гнилой запах лжи. Чуяла своим звериным нюхом. Он представлял, как тонкий поток энергии затягивает жемчужную петлю на дряблой шее, как вздуваются выступающие плотные вены. Как закатываются её высокомерные глаза. — Что она тебе сказала? — спросил Айзек у Фран. Её рука, покрытая свежими царапинами и крохотным пурпурно-синим синяком, самыми кончиками пальцев блуждала по выступающим ребрам. Пуговицы полностью расстёгнуты. И сложно сказать, от чего именно рассыпались мурашки — от её прикосновений или холода, кусающего обнаженную кожу. — Она увидела фотографии. Они выпали из моего старого учебника по химии. — Она дышала тяжело, не мешая пуговицам на ночной сорочке освобождаться из петель под мановением невидимого потока энергии. Её пальцы скользнули на стыке чувствительной кожи и пояса домашних штанов. — Сказала, что это — грех. Что мы с тобой — больные.

***

Серые облака скользили вдоль острых шпилей башен Невермора, отражаясь в холодных стеклянных окнах, за которыми уже начинались уроки. В аудитории биологии стояла полутьма — профессор Орлофф, по обыкновению, не терпел солнечного света, утверждая, что он «разбавляет концентрацию». Лишь тонкие нити свечного огня мерцали в стеклянных ретортах, и свет от них дрожал, будто сам боялся быть замеченным. Айзек сидел рядом с Фран, за последней партой, — там, где тени плотнее и где можно позволить себе роскошь быть невидимым. Они смеялись над всем миром, когда его рука поглаживала её бедро, скрытое за плотной тканью длинной юбки; когда её локоть касался его руки или коленки бились друг о друга, будто один пытался свалить другого со стула — эти касания держали его на поверхности реальности, не давая окончательно утонуть в вязкой скуке. Профессор Орлофф, высокий, иссохший, словно вытянутый временем, говорил о старых методах трансмутации, об алхимическом соотношении между живым и мёртвым веществом. Его голос напоминал шорох старинных страниц — бесстрастный, но исполненный внутренней горечи. Айзек слушал, но в его сознании слова рассыпались, как пыль, не находя опоры. Всё это он знал — не только из книг, но из собственных опытов, ночных размышлений, тонких снов, где сама материя казалась ему послушной мыслью. Он скользнул взглядом к Фран: она, сосредоточенно нахмурив брови, пыталась записывать, но каждая буква будто тонула в усталости. Тогда Айзек, почти не думая, направил на неё лёгкий импульс — незначительный всплеск телекинеза, словно лёгкое дыхание ветра. Кончик её ручки дрогнул, взлетел над бумагой и сам продолжил писать — аккуратно, торопливо, как будто мысли сестры обрели жизнь без её воли. Фран подняла глаза, удивлённая, и встретилась с его взглядом. Он, не меняясь в лице, чуть склонил голову, а в уголках губ промелькнула тень улыбки. Она, не удержавшись, громко прыснула и толкнула его в голень, не спеша разрывать контакт: контакт её кожи, скрытый плотным нейлоном даже через брюки, рассыпал по его спине бисер мурашек. Профессор Орлофф медленно повернулся. — Мисс Найт, вы нашли в моих словах нечто забавное? — Нет, сэр, — ответила она тихо, стараясь не смотреть на брата. Айзек, не теряя самообладания, пустил по классу новую волну движения. Ручки на двух передних столах одновременно поднялись, словно крошечные птицы, и зависли в воздухе, вращаясь над тетрадями. Ученики ахнули. Орлофф резко обернулся, но в тот же миг всё осело на свои места. — Гравитационные помехи, — безмятежно произнёс Айзек. — Возможно, магнитное отклонение из северного крыла. Орлофф нахмурился, но ничего не сказал. Он слишком уважал ум Найта, чтобы спорить. Фран наклонилась к брату: — Ты неисправим, — прошептала она, но в её голосе звучала не злость, а тихое восхищение. Айзек хотел ответить, но вдруг ощутил, как сердце сжалось, будто кто-то сдавил его изнутри ледяной рукой. Воздух стал тяжелее, слова застряли. Он выдохнул, стараясь не выдать себя, и лишь прикрыл глаза, притворившись, что слушает лекцию. Боль была знакомой — она приходила всё чаще, настойчивее. Фран заметила. Её рука коснулась его колена под столом — крепко, позволяя ощутить короткие ноготки. — Всё в порядке? — беззвучно прочитал он по её губам. Он кивнул. И улыбнулся — потому что, если бы не улыбнулся, она бы испугалась. А пугать её было нельзя. Он должен быть сильным ради неё. После занятий Айзек задержался. Когда класс опустел, профессор подошёл к окну, постукивая костлявыми пальцами по подоконнику. — Вы хотели показать мне новый проект? Айзек достал из кожаного тубуса свёрнутые листы. Развернул. На бумаге — сложнейший чертёж: сердце, составленное из меди и стекла, с переплетением тонких капилляров, по которым должны были течь не кровь, а жидкость, напоминающая ртуть. Орлофф долго молчал. Затем медленно, держась суховатой немощной рукой за стол, опустился в кресло. — Это кощунство и откровение в одном лице, молодой человек. Вы хотите заменить человеческое сердце механизмом? — Я лишь ищу способ преодолеть смерть, — спокойно ответил Айзек. Профессор посмотрел на него долгим, тревожным взглядом. — Свою или чужую? — Это так важно? — Порой от ответа на этот вопрос зависит, как далеко способен зайти ученый. Благими намерениями вымощена дорога в ад, мой мальчик. Вы ведь понимаете, что школа не способна предоставить вам все необходимые условия для проведения эмпирического эксперимента? Есть определённые правила, мистер Найт. Этического характера. — Достаточно сказать прямо, что вы не готовы предоставить мне клетку с подопытными мышами, — огрызнулся нетерпеливо Айзек. Орлофф откинулся на спинку кресла, размял больную шею, скрипевшую, как старый часовой механизм. Его правая парализованная рука попыталась в старой привычке найти кончики пальцев. Ни для кого не было секретом, что редкое заболевание постепенно атрофировало и парализовало тело, которое не поспевало за еще живым и прытким умом. — А если я скажу, что могу решить вашу проблему? Его слова не разозлили, а лишь рассмешили мужчину, устало откинувшего голову, которую, должно быть, изнуряли частые головокружения от нарушенного кровотока, на спинку кресла. — И чем же вы поможете мне, молодой человек? Найдете моей голове новое тело? — Если вы убедите попечительский совет выделить мне грант на помощь всеми любимому и уважаемому профессору нашей академии. Орлофф цинично фыркнул. Но в глазах мерцал огонь — тот самый, что всегда горит в сердцах учёных, когда они видят невозможное. — Не бросайтесь обещаниями, как юношескими признаниями в любви, Айзек. — Прощу прощения, профессор. Просто я не в силах представить, что смогу слушать лекции по вашему предмету от другого человека. Я доверяю лишь вашим знаниям. Орлофф одобрительно улыбнулся, сделав вид, что не заметил откровенной лести. — Я дам вам разрешение, — произнёс он негромко. — Как и клетку. Но только с мышами. И потом не говорите, что я не предупреждал. Айзек кивнул, и в этот миг боль снова полоснула грудь, но он не подал вида. Его пальцы, холодные и тонкие, сжали край стола, а в глубине взгляда мелькнула решимость, страшнее любого отчаяния. Он не может умереть. Не имеет права. Не сейчас, когда Фран совсем одна и так беззащитна, когда ночь ещё хранит их дыхание в одной тени. Он должен быть сильным ради Фран. Он создаст себе новое сердце — холодное, бессмертное, сияющее, как луна над Невермором. И если боги не дали им вечности — он сам её изобретёт.

***

Он чувствовал её скуку, как она вытягивает ноги вверх, стуча пятками по стене. Как её руки имитируют крылья, скользя вместо неба по смятым, пропахшим их телами и сексом простыням. Его рубашка, надетая как вторая кожа, — он будто чувствовал под собой тело Фран, как напрягаются мышцы пресса, как тянет внизу живота и как ей хочется быть солнцем, поглощающим планеты. Она перевернулась, сползла с кровати, подошла ближе, босиком, ступая беззвучно, как тень. — Ты опять не отдыхаешь, — произнесла она и её гибкие пальцы опустили его веки, будто покойнику. — Ты обещал, что сегодня будешь смотреть только на меня. Айзек не поднял головы. Сидя сгорбленным над чертежами. — Я заканчиваю расчёты. Ещё немного — и всё будет готово. Она попыталась выхватить листы, но Айзек прижал их к столу. Тогда она опустилась на его колени. Её взгляд скользнул к столу — и застыл. На бумаге лежал развернутый чертёж: сердце, сотканное из металла, с артериями из тонких трубок, пересечённое загадочными формулами и пометками на латыни. Фран медленно протянула руку, коснулась бумаги кончиками пальцев. — Оно для тебя? Он молчал. — Айзек, скажи. — Для меня, — ответил он наконец. — И для тебя тоже. Она резко подняла глаза, как остывший кофе, пальцами зарываясь в его густые каштановые кудри. — Что это значит? Он, устроив голову на её плече, наблюдал, как она свободной рукой перебирает чертежи. — Если моё сердце перестанет биться — это станет новым. Без изъянов, без боли. И однажды я смогу создать такое и для тебя. Нечто, что не знает страха, не стареет, не ломается. — То есть не имеет души, — прошептала Фран. Он хотел возразить, но её голос опередил его: — Ты хочешь заменить сердце машиной? Себя — механизмом? Он посмотрел на неё — долго, будто изучая не человека, а тайну, слишком прекрасную, чтобы быть разрешённой. — Если жизнь недолговечна, а смерть неизбежна, — разве не разумнее её обмануть? Я не собираюсь становиться богом. Я просто не хочу уходить, оставив тебя одну. Лицо Фран ожесточилось — эта тень, пришедшая к ней с первым вдохом, всегда присутствовала в её жизни. Накрывала маской, делала голос грубее и хватку цепкой. Если бы не слезы в её глазах, он бы спутал её страх с гневом. — Ты говоришь как человек, который уже умер. Он прижался щекой к её щеке, и теперь между ними оставалось лишь дыхание. — Нет, — сказал он тихо. — Я просто боюсь умереть раньше, чем успею сделать хоть что-то. Открыть нечто важное. Помочь миру. Спасти тебя. Она закрыла глаза, словно эти слова были ударом. — А я-то думала, что учёные должны искать истину, а не убегать от неё. — Наука не ищет истину, Фран. — Его голос был ровен, почти мягок, но с холодной остротой под поверхностью. — Наука ищет подтверждение гипотез. Истину ищут те, кто не умеет с ней жить. Она качала ногами — назад-вперед, совсем как в детстве, проявляя нетерпение от обуревающей энергии. — Тогда выходит, нет разницы, что правильно, а что — нет? Айзек чуть приподнял бровь. Ему нравилась интонация в вопросе — радостная, ищущая. — Правильно — неправильно. Нормально — ненормально. Этика — просто протокол социального выживания, не более. Один век говорит, что вскрывать тела — святотатство. Следующий называет это медицинским прогрессом. Всё зависит от того, кто пишет учебник. — Ты говоришь так, будто добро и зло — просто побочные эффекты эксперимента, — заметила она, чуть раздражённо. Попыталась перехватить его ручку, которой он вносил очередную пометку рядом со схемой центрального клапана. — А разве нет? — С помощью телекинеза он заставил её пальцы, не мешать работать, свободной рукой обнимая за талию. — Каждый эксперимент имеет контрольную группу и последствия. Иногда контролировать их невозможно. Но человечество упорно притворяется, что этика — это руководство по безопасности. — Значит, ту ночь ты воспринимаешь, как последствие, которое невозможно было проконтролировать? Как результат того, что попытка воскресить требует плату жизнью? Он сощурил глаза, будто пытался размыть неугодное, старое, как ржавые инструменты, воспоминание: подвал, превращенный в первую лабораторию, в отчем доме; металлический разделочный стол, который отец перенес от мясника, привозившего им свежую дичь; изломанное кошачье тельце — белая, как снег, любимица Фран. «Отец, это я свернул кошке шею, пытался прощупать грани своих возможностей, мне так жаль». Хитро улыбающееся лицо, его женское отражение, полное веры и предвкушения в чуда науки, сотворенное руками брата. Легкие ностальгично наполнил запах изъеденной проводки, гари, пламени, угарного газа — в той последовательности, в какой предостерегают инструкции, вывешенные на стенах госучреждений. Сколько чудес он сотворил до этого со всеми кошками, собаками и птичками, вживлял им новые механические конечности вместо раздавленных лап. Заставлял изломанные позвоночники реагировать на электрические импульсы. Заменял кости тонкими, но прочными пластинами, заставляя их и без того гибкие тела изгибаться, будто гуттаперчевые игрушки. И все — не прикасаясь голыми руками. — В твоих словах слишком много поэтики. Тебе стоит меньше читать Бодлера. Он коснулся её ребер — осторожно, как касаются стекла, зная, что оно вот-вот треснет. — Тебе не страшно так думать? Айзек тихо усмехнулся. — Страх — побочный продукт дофаминовой системы. Биохимическая галлюцинация, помогающая нам выживать. Если бы люди думали рационально, мы бы вымерли гораздо быстрее. Она повернулась обратно, в голосе прозвучала мягкая ирония: — А если, когда ты закончишь, от тебя не останется ничего человеческого? Кто тогда будет рядом со мной? На мгновение он действительно не знал, что ответить. Слова растворились в тишине, и лишь тиканье старых часов в углу напоминало, что время всё ещё движется. — Тогда, — произнёс он медленно, — останется то, что сильнее человеческого. Наша связь. Мы с тобой. Она хотела возразить, но не смогла. Вместо этого повернулась боком и положила ладонь ему на грудь — туда, где под рубашкой билось упрямое, уставшее сердце. Теплое дыхание полоснуло ледяным скальпелем вдоль скулы, а губы томной дорожкой нащупали пульсирующую жилку. Зубы сомкнулись на коже, потянули на себя. Айзек тяжело выдохнул — ему нескоро придется отказаться от высоких воротников, чтобы не вызывать лишних вопросов от любопытного Гомеса, жадного до любовных историй. Но эта боль была приятной, отвлекающей от основного очага. Если бы она только знала, как больно ему было каждое утро, когда открывал глаза с мыслью, что не доживет до ночи. Угаснув, как бледная звезда на небосводе. Не закрепив свое учёное имя в анналах истории. Не создав ничего по-настоящему важного для этого неблагодарного мира. Не увидев, как взрослеет и расцветает его сестра, подобно цветку. Даже если ядовитому. Слишком увлеченная жизнью нормисов, она пыталась загнать в себя рамки и мыслила цитатами из книжек, написанных людьми, которые и сами втайне грезили о бессмертии. — Еще пять минут, Фран, и я весь буду твой. — Я не хочу ждать. — Своими объятиями она попыталась сымитировать смирительную рубашку, но он все-таки смог просунуть руки под её подмышками, чтобы вернуться к записям. — Ты же гений, почему бы тебе не делать все и сразу: чертить, разговаривать и получать удовольствие? — На этот раз зубы сомкнулись на мочке уха, Фран довольно заурчала. Порой Айзеку казалось, если она сомкнет их чуть крепче, он останется без какой-нибудь части. Уха. Губ. Пальцев. Крайней плоти. Он бы отдал ей и руку. — Ты слишком сильный отвлекающий фактор, душа моя. — Тогда тебе стоит развивать в себе выдержку. — Продолжая обнимать его за шею, Фран направила струйку воздуха, будто бархатную стрелу, по его шее. — О, правда? Тогда почему бы тебе не продемонстрировать мне пример? — Он отнял её руки, но не для того, чтобы ссадить — лишь полностью развернуть спиной к своей груди. Фран попыталась выразить протест, но Айзек уже призвал на стол несколько чистых листов и учебник по биологии. — Ты так и не написала эссе по трансмутации? То, с каким невинным недоумением она обернулась к нему, заставило его губы растянуться в почти болезненной улыбке. Ручка против её воли оказалась зажатой между девичьих пальцев. Листы, намекая, придвинулись ближе. С помощью дара ДаВинчи Айзек приподнял её бедра, ничем не скрытые под его рубашкой, освободил изнывающий от тесного контакта член и медленно опустил Фран на колени, сквозь стиснутые зубы втягивая воздух: каким же тесным, влажным и горячим было её тело, идеально слепленным продолжением, оторванной частью его сущности. Забраться бы ей под кожу, раздвинуть бедра, свернувшись под самым сердцем, связав себя нервами и жилами. Если бы его голос разума был хоть немного обременён тривиальной моралью из глупых книжек Фран, он бы обвинил его в страшном из грехов: преступление против законов природы. Но Айзек привык бросать вызовы: обществу, науке, природе, самому себе. Правила, мораль законы были созданы, чтобы держать общество в узде, пока сильные мира сего правили глупцами. Он к глупцам себя не причислял. Фран была прилежной ученицей, активной студенткой, участвующей в дюжине кружков и событий, с самого детства, будь то тривиальная школа, забитая нормисами, которую он не посещал в силу слабого здоровья, либо пристанище изгоев, где она неразвитый дар компенсировала живостью своего характера. Поэтому она сосредоточенно и медленно выписывала предложение за предложением, о том, что трансмутация — это искусство изменения свойств и формы материи при сохранении её сущности, стараясь, чтобы почерк был ровным. Чтобы читающий его Орлофф не догадался, что в момент рассуждения о скрещивании живой и неживой материи в ней пульсировали далеко не светлые мысли, а стоявший колом член брата. Сколько бы она ни шипела, сколько бы притворно ни возмущалась, но Айзек медленно покачивал её на бедрах и перехватывал запястья в моменты, когда Фран едва контролировала себя, подстраиваясь под его движения. — Проговаривай вслух всё, что пишешь, — прошептал он ей на ухо, кружа пальцем вокруг чувствительной точки, но не прикасаясь к самому клитору. — Хочешь окончательно свести меня с ума? — взмолилась Фран, по-трогательному дрожавшая в его руках, едва способная держать ручку. Айзек сжал её бока и толкнулся глубже, вырвав длинный протяжный стон. — Закон равновесия, — с придыханием декламировала она, — нельзя создать нечто из ничего. М-материя, боже, — Фран схватилась за его руку, и он на мгновение замер, позволив ей перевести дыхание, — материя и энергия должны быть, мм, приведены в соответствие. — Дальше. — Закон подобия: чем ближе исходное вещество, ах, Айзек, — она обманулась отсутствием движения и оставила густую помарку, когда Айзек, забравшись рукой под рубашку, коснулся её клитора, большим пальцем очерчивая медленные круги, — к желаемому результату, тем устойчивее превращение, боже, я так больше не могу. Пример: медь легче обратить в бронзу, чем в шелк. Она продолжала писать уже откровенно пляшущим почерком, с кучей помарок, заплетающимся языком повторяя формулы, частью которых неизменно оставалось имя Айзека, обрамленное её стонами. — Ты закрыл дверь? Конечно, он не закрыл дверь. Ему нравилось держать её в напряжении — от него она сжималась вокруг его плоти крепче, почти на грани боли. — Айзек, закрой дверь, пожалуйста, — взмолилась она, когда он сцепил пальцы на её горле, притягивая к своей груди. — Что ты ощущаешь, когда я в тебе? — Прекрати это. — Это эмпирический эксперимент. Я хочу знать твои ощущения. Айзек целовал её от уха до впадинки между ключицами, собственными пальцами расстегнул несколько пуговиц своей рубашки, надетой на её раскаленное тело, просунул руку за ткань и коснулся груди, зажав между пальцами стоявший пикой сосок. Фран запрокинула голову и запустила пальцы в его волосы. Её пальцы сжимали его запястье, впиваясь короткими ноготками в кожу, мышцы, мясо, её бы воля, она бы обнажила его кость, и он кончил бы даже от этого прикосновения, только бы его касалась Фран. Кровь стучала в висках Айзека. — Внутри все очень горит и как будто тысячи пёрышек щекочут меня, — тяжело дыша, с придыханием и паузами, отвечала Фран, как прилежная ученица. — Хочется, чтобы это ощущение скорее закончилось, но в то же время — чтобы оно продолжалась бесконечно. Я чувствую тебя внутри, как меня распирает, но это не причиняет дискомфорта. Мне не хочется тебя выпускать. Хочу, чтобы ты остался внутри меня. Навсегда. Каждое слово выбивало искры из напряженных нервов Айзека. Он сжал горло Фран, и опьяненный её словами, быстро и резко задвигался к своему оргазму. С Фран он всегда предпочитал тактильный физический контакт, нежели телекинетический. Расстёгивать пуговицы. Опускать зипер замка. Одевать и раздевать. Чувствовать влажную теплую кожу, бьющуюся жилку, остроту возбужденных сосков. Он не прекращал покачивать её, выписывая круги вдоль клитора, пока, откинув голову на плечо, скуля, Фран, под его горячий шепот на ушко «Можешь кончать», не рассыпалась самым бурным оргазмом. Она лежала на его плече, прижавшись виском в его скуле, тыльной стороной ладони коснувшись его щеки. Айзек поцеловал её пальцы и прикрыл глаза, чувствуя её тепло. И в тот момент понял: вот оно, то, чего он боится больше смерти, — не потерять жизнь, а потерять её прикосновения.

***

Айзек всегда считал, что боль — это просто сигнал тела, предупреждение, с которым можно договориться. Но ревность оказалась чем-то иным — не болью, а ядом, расползающимся по венам, будто его собственное сердце решило восстать против него. Фран исчезала всё чаще. Она говорила — в Джерико, «просто подышать», «встретиться с подругами», «посмотреть кино». Слова звучали безобидно, но внутри Айзека каждое из них отзывалось шорохом ножа. Он не верил. Не мог. Он видел, как она собиралась: подкручивала ресницы, надевала светлое пальто, укладывала каштановые, чуть вьющиеся волосы, на щеке у неё появлялась ямочка — тонкая, почти неуловимая, когда вырезала улыбку. Та самая улыбка, которую он знал с детства. Но теперь она принадлежала не только ему. Он ждал, пока она уйдёт, а потом следовал за ней — сначала издалека, потом ближе, с каждым шагом теряя самообладание. Ветер бил по лицу, город Джерико шумел — голоса, смех, запах кофе и мороженого. Слишком живое место для мира, где всё должно быть тайной. И вот — кафе. За запотевшим стеклом — Фран, сидящая напротив какого-то нормиса: смех, взгляд, лёгкое касание руки. Всё это было невыносимо. Айзек стоял в тени у стены, глядя, как она склонила голову, как её шоколадно-карие глаза сияют отражённым светом лава-ламп, как она смеётся — звонко, безмятежно, словно вся их общая тьма никогда не существовала. Ему никогда не нравились нормисы, глупые, скучные, пугливые друзья сестры, которых она вечно таскала в их дом. Слабый здоровьем, он оставался на домашнем обучении, его сестрой, его другом, его компанией, его миром была всегда Фран. И он не хотел раскалывать свой мир по кусочкам, раздавая каждому стучащему в их дом. И этот осколок жадными отвратительными губами поглощал жалкий мальчишка. Он не заметил, как шагнул вперёд. Не помнил, как вошёл внутрь. Колокольчик над дверью дрогнул. Фран разорвала поцелуй и обернулась — и в её реакции не было удивления, испуга или страха. Лишь широко распахнутые глаза — отражение его слепого безумия и нервный изгиб острой улыбки. Голод. — Айзек?.. Он не ответил. Подошёл к столику, глаза его сверкали не гневом даже — отчаянием. — Вот значит как, — произнёс он тихо, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в крике. — Морозное счастье в забегаловке, да? Вот чего тебе не хватает в Неверморе? — Перестань, — она поднялась, глядя на него с прищуром. — Это просто встреча, ничего… — Просто встреча? — Он усмехнулся. — Просто? Фран, ты не видишь, что делаешь? Парень, сидевший рядом, попытался вмешаться: — Фран, кто это? Твой бывший? Айзек даже не посмотрел на него. Нож, лежавший на барной стойке рядом с вишневым пирогом поднялся в воздух и, будто от порыва ветра, вонзился в стену рядом с головой нормиса. В нескольких спасительных дюймах. Парень в ужасе отшатнулся. Фран побагровела, в глазах переливались, подобно узорам калейдоскопа, злость и, что хуже всего, — отвращение. Айзек стоял неподвижно. Всё, что он чувствовал — жар в груди, и этот жар превращался в пепел. — Почему ты так поступаешь со мной, Айзек? Ты правда не понимаешь? — Я пытаюсь понять только одно — почему ты хочешь быть там, где тебе не место. Среди них. Среди тех, кто никогда тебя не поймёт. — А может, я просто устала быть чужой среди изгоев? — голос Фран дрогнул, но в нём появилась твёрдость. — Может, я хочу хоть раз почувствовать себя нормальной. Живой. Он шагнул к ней ближе. — Нормальной? Ты — Найт. Ты рождена быть другой. Это твоя кровь, твоя судьба. И ты не одна. — Нет. — Она отступила, короткие ноготки впились в тонкую кожу запястья — дурная привычка, которую она имела с детства, оставляя на себе крохотные царапины, когда очаровательно дулась. Незаметные никому в семье. Но не его пальцам. — Это твоя судьба, не моя. Я не хочу жить твоими страхами. Я не хочу учиться в Неверморе. Я хочу быть нормальной! Полноценной! А не чьей-то частью или половиной! Он замер. Мир вокруг, казалось, сжался до размеров этой крошечной комнаты. Шум улицы исчез, голоса растворились. Только она — и он. Он хотел сказать ещё многое, но внезапно дыхание оборвалось. Воздух стал тяжёлым, а затем и вовсе исчез, будто могучий великан втянул его своими исполинскими легкими. Сердце сжалось в грудной клетке, но в этот раз ледяные пальцы не просто сжали злосчастную хрупкую мышцу, а сорвали как плод с древа познания, к которому он неустанно тянулся. Айзек пошатнулся, хватаясь за стол. — Айзек?.. — Фран побледнела. — Боже, нет… Он опустился на колени, не чувствуя ног. Всё вокруг расплылось, звуки стали вязкими, далёкими. Он слышал только биение — редкое, рваное, чужое. Слова встали поперёк горла, лишь их эхо вырвалось хрипом. В глазах наступали сумерки. И, подобно лунному диску, единственным источником света над ним нависало лицо Фран. Лицо её, искаженное гневом, страхом и слезами, казалось ликом зверя, добившего истекающей кровью жертву.