Desolation

В сознание он возвращался в три этапа.

      Сначала было больно. Очень. Эта боль разливалась по всему телу, не давала двигаться. Ему казалось, что она желает разорвать его изнутри на мелкие-мелкие кусочки, расщепить на грёбанное удобрение.       Вроде бы он лежал на полу. Было твёрдо. Мысли путались так, как не случалось никогда ни во время приёма наркотиков, ни после. Эти ощущения не были сравнимы с ломкой. Он ничего не понимал, он не мог понять, он не мог вспомнить. Все события смазались в его голове, он будто переживал всю свою жизнь с самого начала и все будущие дни, всё ещё лежа на полу и испытывая нескончаемую боль.       Он собирался что-то сделать. Что? Или уже сделал? Где Радан? Или он ещё не пришёл?       Когда он включил свою голову во второй раз, такой сильной боли уже не было. Полумрак его собственной мастерской, как он смог вспомнить, заменил яркий свет, пиликанье каких-то приборов и стойкий запах больницы. Запах лекарств и стерильности вместо машинного масла и химии. Странно. Он точно не пил последнюю неделю, а чистым был уже не первый год. Он не знал, что с ним случилось и почему он вдруг очутился в больнице. Возможно, стал слишком стар, сердце подвело. Ха, а ведь он был мужчиной в самом расцвете сил, чуть больше сорока лет всего-то...       В третий, финальный этап, он подумал, что его чем-то накачали, потому что вместо нормальной медсестры перед ним предстала дама с одним глазом. Не инвалидка, а буквально розовое нечто с одним глазом. Была похожа на бактерию из детского учебника биологии, каких через его руки прошло не мало (пусть он и не взял на себя управление образованием, всё же интересовался этой областью). И либо это у него лицо оказалось таким говорящим, либо это существо к тому же умело читать мысли, раз она рассмеялась.       — Понимаю, понимаю. Мой внешний вид может малость шокировать тех, кто в своей жизни видел только представителей своей расы. — голос медсестры был нежным, она улыбалась, но Кавински не мог и не желал снижать свою бдительность. Всё было странным, он находился точно не в привычной алотеррской больнице.       Не единожды Винс слышал о других существах от Лололошки, то немногое, что тот мог вспомнить. Но он не мог поверить, что сам когда-либо увидит подобных. Алотерра не была готова принять мироходцев, рассказать о них миру. Единственным "иным" существом являлся Возродитель, но он ушёл, так и не вернувшись, оттого шанс встретить кого-то был действительно мизерный. Если, внезапно, очень неожиданно, организм Кавински решил, что он теперь мироходец и выпнул его в другой мир (это просто не должно быть возможным), то... Сначала он бы попытался найти Ло. Да. Определённо. Он бы исполнил эту хотелку, которая сидела у него под кожей на протяжении последних десяти лет.       — Что ж... Процедура ПВД прошла без осложнений. Как вы себя чувствуете, Кавински? — медсестра снова вернула его к реальности. Ему нужно сосредоточиться на настоящем. Как минимум, было бы хорошо разобраться, что такое ПВД.       — Сойдёт. — его довольно высокий голос приобрёл теперь ноты скрипа. Нужно будет разговориться. Медсестра кивнула и пометила что-то у себя в планшете.       — Прекрасно. Через несколько метров сюда должен будет прийти сотрудник отдела кадров, он всё вам объяснит. — она снова улыбнулась и ушла практически сразу, Кавински не сумел вовремя среагировать и остановить её.       Вопросов было больше, чем полагалось на одного человека. Незнание раздражало его, непонимание тоже. Вместо последних дней в его памяти был почти что белый лист. Он помнил всё лишь отчасти и это ему не нравилось. Он всё ещё не мог вспомнить, пришёл ли к нему Радан, и что он должен был сделать. Это казалось важным. Это было важным. А сейчас он неясно где и окружают его неясно кто. Ему нужны были ответы. Хоть какие-то. И ему уже было плевать, каким методом он их получит, его навыки позволили бы ему устроить это любым способом.

×××

      Пистолет всегда был продолжением его руки. Смерть всегда была спутником его души. Ему нельзя было даже задумываться о том, что это могло измениться. Система всё равно вернула его в строй.       Убийство всегда будет убийством, но теперь это называлось не "очищением общества от нарушителей", а "освобождением бедных и несчастных".       Кавински не знал, почему выжил именно он. Говоря честно, он не думал, что заслужил шанс на вторую жизнь. Радан подходил для этого куда больше. Он был бы куда более ценным вложением для сообщества Синклита. Простой, верный... прекрасный друг.       Винсу выделили койку - свою личную комнату, которую он мог бы обставить так, как только захочет. Ему выделили оружие и несколько комплектов формы. Было забавно спустя столько времени работы вне рамок, вне всеобщих правил, оказаться загнанным в общий загон. Даже прядь белая как у всех. А ведь он был так горд, что к своим годам, при такой занимательной жизни у него не было седины!       Из одной системы в другую, но теперь на правах обычного смертного. Точнее, бессмертного. Это означало, что работать он будет до скончания времён. Или же до тех пор, пока от него не решат избавиться; он не был склонен верить в великолепный бессрочный отпуск в конце пути. Обычная замануха, бессмысленные обещания, чтобы сотрудники продолжали свою деятельность исправно.       Со временем он начинал забывать. Забывать, что вообще такое время, про друзей, про мелкие детали. В одном из миров отыскал голубые очки, в замену оранжевым, чтобы не забыть окончательно. Он раньше никогда бы не подумал, что воспоминания окажутся для него настолько ценны, что он не захочет оставаться совсем без них. Он раньше никогда не боялся забыть окончательно, растерять все крупицы и оставить в памяти лишь оболочку без лица и имени. Радан и Лололошка значили для него куда больше, чем он был готов признать, даже спустя столько лет. Однако последний день жизни больше не хотел покидать его голову.       Он вспомнил, что происходило тогда в момент, когда впервые увидел одного из вышестоящих штурмовиков. «Прикольно. Этот пацан наверное всего на пару лет старше, чем мелкий Радана.» - мысль, которая активировала череду воспоминаний.       Радан пришёл в мастерскую, потому что завтра у его сына должен был быть день рождения. Он пришёл, чтобы увидеть, какой подарок приготовил Кавински. Чтобы увидеть сделанную на заказ фигурку Дейва. Его сын был безумно восхищён главой Сияния. Это должен был быть самый крутой подарок.       В этот день, вечером, должна была пройти операция по незаконной установке протеза. Бекки была женщиной, оставшейся без ноги во время активной деятельности повстанческого движения. Бюрократическая машина, которую строила Кейт, просто не обращала внимание на эту страдалицу. Этим вечером Винс должен был получить новости о том, как прижился протез.

Но ничего из этого не будет. Майку никогда не исполнится восемь. Бекки никогда не сможет бегать.

      Впрочем, нет. Хорошо, что выжил именно он. Радан был слишком мягким, чтобы перенести всё это.       Кавински не хотел, чтобы он переживал всё это.

×××

      Спустя несколько сотен километров привыкаешь. Кавински стёр в своей голове все возможные различия, приравнивая окружающую обстановку к той, что была в штабе наблюдателей.       Штурмовики похожи на наблюдателей. Моральных ценностей, правда, у них будет больше раза в два, но это только у тех, кто не сломался под весом работы. В остальном - одно и то же.       Если бы Винс закрыл глаза в вагоне-столовой, находясь в окружении штурмовиков, он бы на несколько секунд очутился в столовой штаба. То же в тренировочном вагоне.       Всё одно и то же, лишь изменились лица. Свою жизнь он поставил на ноги слишком быстро, в сравнении со многими другими, кого он видел. Руководство Синклита не сомневалось, что всё будет именно так. Потому что он "прирождённый штурмовик" и "никто даже не рассматривал возможность, что он станет не штурмовиком". И он двигался вверх. Только вверх, никак иначе.       Наблюдатель однажды - наблюдатель навсегда. Система есть система. Ничего нового.       Кавински поднимался по местной карьерной лестнице. Он знал, как делать своё дело тихо, соблюдая каждое правило. Он знал, как работать с бюрократией, с отчётами. Он знал, как оказаться лучшим в глазах начальства. Он знал, как нарушать так, чтобы этого никто не видел. А если и видел, то закрывал глаза.       Кавински собирал вокруг себя существ. Часы, проведённые в аркадном зале Эмпориума, обеспечили его авторитетом среди игроков. Проснувшаяся на фоне стресса тяга к выпивке дала ему ещё больше знакомых. Знакомых, не друзей. Никто не сравнится с Раданом или даже Питером, пусть и он был не то, чтобы другом.       Он смог привести своё тело в более приятный вид, ему удалось избавиться от болезненной худобы. Он мог бы подцепить треть синклитовцев и рядом с ним часто были дамы и парни. Однако никто из них никогда бы не сравнился с Дейвом. Ни внешне, ни духовно. Если кто-то - не он, ему это было мало интересно. Ничего серьёзного, по паре встреч, да и только. Иногда душа всё же требовала страсти.

×××

      Система есть система. И в каждой системе есть недовольные. Винс видит прорехи в системе, видит ошибки и недочёты, видит то, что выводит других из себя. Винс видит и недовольных. И они видят его. Точнее сказать - он.       Повстанец повстанца видит издалека. Хотя, возможно, в этом случае будет лучше применить "заключённый режима". Отличает "своего" от обычных недовольных, выделяет из толпы. Замечает по аккуратности, по скрытности, по подсознательному пониманию. знанию большего, чем разрешено руководством. По тому, что они оба видят эту систему насквозь, потому что уже находились в такой.       Кавински чувствовал взгляд. Он чувствовал взгляд везде: в столовой, на тренировке, на подпольной арене и в вагоне-телепортере. И он знал, кто смотрел на него. Но не смотрел в ответ, не в открытую.       Тристан. Три С Точкой. Многоглазая малина и некогда житель мира с тоталитарным режимом. Он был одним из представителей противников Организации, возбудитель возмущений и идейный вдохновитель масс. И он положил один из своих многочисленных глаз на Винса, он знал о том, что написано в его досье, что он пережил и кем он когда-то был.       Кавински оставался противником системы всегда. До Сияния он вёл свои криминальные дела, был в числе глав Сияния, и после падения Империи мало чего изменилось.       Очень многие группировки распались, многие потеряли смысл существования, потому что Райя была куда мягче Рехобоама, потому что законы изменились, система изменилась, перестала держать людей в кандалах. Но Винс не остановился, это было извечной частью его жизни. Только перечень услуг претерпела изменения. Он взялся за подпольные изготовление и установку имплантов и протезов. Это не было сделано с плохим умыслом, но всё ещё оставалось нарушением. Просто бюрократия это дерьмо.

Но... Здесь?

      Винс занимался только тем, что было интересно, либо должно было принести ему пользу. Он не был повстанцем по духу, он был им по факту. Он был им, потому что Радан и потому что Дейви. И Дейви в большей степени. Он зацепил его настолько сильно, утянул настолько глубоко, что вылезать желания особо не было.       Кавински видел изъяны Организации. Но ему было плевать. Безумно плевать. Он был адаптивен, это были привычные условия его жизни. Его устраивала его жизнь. Ему было плевать на жизни существ, миров, веток. Смерть это смерть, выгода это выгода. От помощи возмутителям спокойствия он мог бы получить разве что путёвку в зловещие "подвалы". Ах, как удивительно, что моралисту-повстанцу это не понравилось.       Тристан не был Дейвом. Он был никем в глазах Кавински. Ему было плевать и на него. Он мог бы проигнорировать его попытки внушить ему, что он должен и обязан помочь. Но тогда ему захотелось побыть ублюдком.       Если бы Три С Точкой не пытался доносить мораль тому, кому на неё насрать, Винс бы и дальше мог называть его Тристаном. Но нет, больше нет. Он его даже полным именем не назвал.       Три. Тройка. Быстро, легко, прямо в лицо. Это не было чем-то ужасным и отвратительным, но Кавински мог предположить, что это было неприятно - ощущать стену между собой и тем, кто якобы должен быть похож на тебя.       Винсу было всё равно на местное повстанчество. Среди этих существ не было тех, кто довёл бы их до конца, не было никого, кто был бы как Дейв. По его мнению, они были просто-напросто обречены.       Сияние возымело успех, потому что все члены были вовлечены, потому что все должны были знать всё. Недовольные синклитовцы были поверхностны, ничего серьёзного и никаких серьёзных мер.       Особенно забавно Кавински было краем глаза наблюдать за контактом Три и агента Каталонес. От неё несло романтикой и подростковым максимализмом, святой верой в то, что Организация плохая. Но больше всего влюблённостью. После того, как Тройка списал его со счетов, он мог спокойно оказываться рядом, слушать, наблюдать. Просто потому что интересно.       Он не завидовал романтике. Дейв не был романтичным или лёгким, он был прямым. Он был не отведёнными в сторону глазами, а прямым взглядом глаза в глаза, когда они оба снимали очки. Он был болезненной искренностью, бездной, терпким кофе, синяком на запястье, оставленным совершенно случайно.       Кавински не завидовал. Просто его раздражали те, чьи симпатии и отношения можно было увидеть даже с закрытыми глазами... И вообще, тот парнишка из отдела контроля очень даже ничего такой.       В любом случае, говорят, уровень выживаемости у мироходцев во время отвязки ничтожно мал.

×××

      Кавински был в курсе, как стать любимчиком у руководства. Это было нужно, это было удобно. И поскольку, сердце агента Асы Браун было навсегда отдано Малецки, оставался вариант, который сам его нашёл. Не то, чтобы на ней всё заканчивалось, просто она сама подарила ему возможность выслужиться.       Луиза де Саль. Монстр для всех синклитовцев. Винсу казалось, что Инспектор был страшнее.             «— Агент Кавински, в вашем личном деле написано о вашем.. основном алгоритме, я так понимаю. Поправьте меня, если я не права.»       Луиза изображала неловкость. Кавински считал это бессмысленным. Как только в её речи появились слова про "основной" алгоритм - чёрное пятно наблюдателя в номере - он начал догадываться, зачем она пришла к нему. Этот фарс им был ни к чему.             «— Всё верно. Наблюдатель однажды - наблюдатель навсегда.»       Но он подыграл ей. На его лице была улыбка, едва ли не переходящая в оскал.             «— Тогда вы точно понимаете, насколько важна дисциплина в такой строгой машине, как Организация... И что появление личностей, нарушающих всеобщее спокойствие.. недопустимо.»       Её маска раскололась на последнем слове. Ноты угрозы. Дальше последует просьба, задание без права выбора ответа. Она решила забрать на свою сторону возможного повстанца? Хорошее решение. Кавински вдумчиво кивнул.             «— Я хочу дать вам особое задание. Внутри Синклита. Совет директоров работает не покладая рук на благо работников и старается решить все возникающие проблемы. Однако, несмотря на это, некоторые агенты переходят все границы в выражении своего недовольства. Они опасны и мне требуется помощь. Вы ведь согласны, агент?»       Винс бы и не подумал об отказе.       Все эти существа не стоили того, чтобы страдать за них, чтобы наживать себе неприятеля в лице Луизы. К тому же, проверка лояльности от начальства была лучшим пропуском наверх. Именно это продвижение создавало для него смысл, избавляло от скуки. У него была цель и сама де Саль поставила его на чужие головы.             «— Конечно.»       Наблюдатель - это навсегда. Это остаётся с тобой до самой твоей смерти. И поэтому он наблюдал.       Он наблюдал и докладывал, он из обрывков разговоров вычислял зачинщиков и докладывал. Он был тем, из-за кого бунты подавлялись. Он был тем, с чьей подачи Тройка отправился в подвал.       Он никогда не противостоял открыто, в разговоре всегда был нейтрален. Некоторым его соигрокам и собутыльникам следовало уметь закрывать рот и не доверять кому попало.

Кавински не был человеком, заслуживающим доверие.

      Наблюдатель. Человек без души. Просто ублюдок, для которого собственное благосостояние было выше, чем что-либо ещё.

×××

      Жизнь скучна. Возмущающиеся разогнаны по норам. Всё приедается, когда нет стоящих заданий.       В километры особенно скучные и невыносимые Винсу снятся сны.       Он идёт с кем-то по крыше многоэтажки, они держатся за руки.       Он сидит на чьих-то коленях.       Ему снятся затяжные поцелуи и то, как он выдыхает сигаретный дым кому-то прямо в лицо.       Ему снится крепкая хватка, он тоже держит кого-то так, будто это единственная вещь во вселенной, за которую он может ухватиться.       Ему снится шёпот и то, как он сам шепчет кому-то на ухо, опуская его на кровать.       Ему снятся глаза. Он не помнит ни имени, ни лица. Во снах лишь редкий голос, слишком звонкий, чтобы принадлежать обладателю этих бесконечно глубоких глаз. Но он не сомневается, что это всё про одного человека.       Про человека, который с ним более нежен, чем он того заслуживает. Который лучше, чем Винс мог бы заслужить за всю свою жизнь. Это не романтика, это где-то глубже.       Если этот человек ему снится, значит ближайшие километры будут заняты мыслями о нём.       Скука рассеивается, когда Винса включают в одну из групп охоты на Тадмавриэля. Это интересно. Опасно и бьёт по самооценке, но очень интересно, захватывает дух.       Дело, с которым никто не может справиться. Даже когда Кавински не входил в группу, он продолжал следить за обновлениями. Он не пропустил момент, когда в мёртвой ветке появился кто-то ещё, что считалось невозможным.       В ближайшие километры становится известно имя нового неустранимого, которого не смогли взять ни Каталонес, ни Малецки, что вообще поразительно.

Лололошка.

      Это имя быстро облетело весь Синклит. Новости об этом гении перебили даже новости о побеге Каталонес.       Это имя скреблось где-то в голове Кавински. Что-то знакомое. Слишком знакомое. Он ещё не знал, кто это. Но он был уверен, что этот парень сделает его жизнь нескучной.