Код „Красный”

Тишина в их квартире была обманчивой, как затишье перед бурей. Как только за ними захлопнулась дверь, гнев, копившийся в Феликсе неделями, вырвался наружу. — Ты вообще понимаешь, как ты себя ведешь? — его голос, обычно такой мягкий, звенел от напряжения. — Ты унижаешь меня при каждом удобном случае! Ты унижал того парня, который пережил кошмар! Дохён, скинув куртку, прошел на кухню, будто не слыша его. — Опять ты за свое? Хватит ныть, Феликс. Я устал. — НЫТЬ? — Феликс перешел на крик, его тело тряслось от ярости и обиды. — Я говорю о базовом уважении, которого ты, похоже, вообще не заслуживаешь! — Помолчи хоть немного, — Дохён бросил через плечо, наливая себе воды. Рука его не дрогнула. — Соседи услышат. Это спокойствие, эта уверенность в своей безнаказанности добили Феликса. В его памяти всплыло самое грязное, самое больное. — А ты помолчи, когда я с тобой разговариваю! — выкрикнул он, подходя вплотную. — Или тебе напомнить, как я застал тебя здесь, на нашем диване, с той… с той девушкой? Я простил тебя, простил эту скотину, потому что винил себя! Думал, это я недостаточно хорош, раз ты пошел на сторону! Дохён медленно повернулся. В его глазах не было ни капли раскаяния, только холодное раздражение, переходящее в нечто более темное. — Ну вот, понеслось. Ведро с помоями. Хочешь, я напомню, почему я «гулял»? Мы были вместе полгода, а ты все «не готов»! Ты дразнил меня, как кусок мяса перед голодным псом! Может, тебя просто запереть здесь, раз уж ты такой недотрога? Чтобы никому не достался? Это было последней каплей. Гнев, боль и отчаяние слились воедино. Рука Феликса сама взметнулась и со всей силы опустилась на щеку Дохёна. Звук пощечины оглушительно прозвучал в тишине кухни. Дохён замер на секунду, касаясь покрасневшей кожи. Его глаза сузились, и в них вспыхнул опасный, животный огонь. — Я тебя предупреждал — не распускать руки, — его голос стал тихим и шел почти с шипением. — Я сильнее тебя. Намного. И могу причинить очень сильную боль. Но Феликса уже было не остановить. Слезы текли по его лицу, но он не отступал. — Меня всё достало! Ты! Эти упреки! Эта жизнь, в которой я вечно виноват! Он не успел договорить. Дохён двинулся с пугающей скоростью. Он схватил Феликса за плечи, с силой швырнул его на широкое кожаное кресло и всем своим весом придавил его, прижав ладонью к его горлу. Феликс захрипел, пытаясь оттолкнуть его, но его руки были как тростинки против мышц Дохёна. Паника, знакомая и чужая одновременно, сдавила грудь. — Отстань! Дохён, прекрати! — он пытался кричать, но из-за пережатого горла получался лишь сдавленный, хриплый шепот. Дохён смотрел на него сверху вниз. Его взгляд скользнул по лицу Феликса, по его обнажившейся в борьбе ключице, по молочно-белой коже, которая всегда сводила его с ума. — Знаешь, что самое смешное? — прошипел он, его дыхание стало тяжелым. — За всю нашу «счастливую» жизнь у нас не было ни одного нормального секса. Может, самое время доказать тебе, чей ты на самом деле? Раз уж словами ты не понимаешь. Ужас, ледяной и пронзительный, пронзил Феликса. Он забился сильнее, но Дохён был неумолим. Он рвал его футболку, срывал штаны. Феликс слышал свой плач, свои мольбы: «Нет, пожалуйста, не надо, прекрати!», но они только, казалось, распаляли Дохёна. Рука на его шее сжималась сильнее, лишая воздуха и голоса. Потом раздался его собственный, чужой крик. Не от страха, а от пронзающей, разрывающей боли. Феликс всегда представлял себе эту близость иначе. Он думал, это то, как люди доказывают свою любовь, когда оба горят от желания. Он мечтал о нежности, о шепоте, о взаимном трепете. Это должен был быть самый интимный и прекрасный момент между двумя любящими людьми. Теперь все его представления рухнули и разбились вдребезги. Это не было любовью. Это было насилие. Унижение. Боль. Адская, невыносимая боль, которая рвала его изнутри. Он зажмурился, пытаясь уйти в себя, но не мог. Он чувствовал каждое движение, каждый грубый толчок, слышал тяжелое дыхание Дохёна над собой. Он лежал неподвижно, словно разбитый сосуд, из которого по капле вытекала его вера в людей, его невинность и его собственная личность. Когда все закончилось, Дохён поднялся с него, как ни в чем не бывало. Он поправил свою одежду, его лицо было спокойным. Феликс не двигался. Он лежал, прижавшись щекой к холодной коже кресла, и смотрел в одну точку. По его бедрам стекали тонкие струйки крови, смешанные со слезами. В комнате стояла тишина, более оглушительная, чем любой крик. Тишина, в которой умирала его прежняя жизнь. ———— Дохён ушел в душ, оставив дверь в спальню открытой. Из ванной доносился равномерный шум воды — обыденный звук, который теперь звучал как кощунство. Феликс лежал неподвижно, ощущая леденящее онемение во всем теле. Боль была острой и физической, но она меркла перед тем, что творилось у него внутри. Ощущение грязи, разбитости, полного уничтожения. Он медленно поднялся, его тело пронзила судорога, и он едва сдержал стон. Осмотрел себя — синяки на бедрах, ссадины на запястьях, разорванная одежда. Но это были лишь внешние отметины. Гораздо страшнее было то, что он чувствовал — будто его душу вывернули наизнанку и растоптали. Шум воды в ванной прекратился. Сердце Феликса бешено заколотилось, дикий животный страх сжал горло. Он не мог оставаться здесь. Не мог видеть его. Не мог дышать этим воздухом. Он собрал остатки сил, накинул первое, что нашлось — чёрный худи Дохёна, пахнущий его парфюмом, от чего стало тошнить — и натянул штаны. Руки дрожали так, что он с трудом застегнул молнию. Босиком, не взяв ни телефон, ни кошелек, он вышел из квартиры и захлопнул дверь. Тихий щелчок замка прозвучал для него громоподобно. Это был звук конца. Ночь встретила его холодным ветром. Феликс шел, не разбирая дороги, просто пытаясь уйти как можно дальше от этого места. Асфальт холодил босые ноги, но эта боль была ничто по сравнению с той, что пылала внутри. Он чувствовал себя призраком, бесплотной тенью, затерявшейся в спящем городе. Прохожие оборачивались на него — босой, в одном худи, с пустым безумным взглядом. Но ему было все равно. В голове стучала лишь одна мысль, одно осознание, которое заставляло его содрогаться: «Меня… изнасиловали. Тот, кого я называл любимым. Он это сделал». Он добрел до маленького сквера и рухнул на первую же лавочку. Трясущимися руками он попытался стереть с кожи ощущение чужих прикосновений, но оно въелось слишком глубоко. Тогда он просто сжался в комок, зарывшись лицом в колени, и наконец разрешил себе тихо, безнадежно рыдать. Его тело выло от боли и унижения, а в ушах стоял эхо его же мольб: «Прекрати… пожалуйста, прекрати…» Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Но когда рыдания стихли, оставив после себя ледяную пустоту, его пальцы наткнулись на карман худи. Там лежала смятая визитка. Та самая, на которой он когда-то написал свой номер для Хёнджина. Та, что он так и не отдал. Он вытащил ее и сжал в ладони, как тонущий хватается за соломинку. Это была единственная ниточка, связывающая его с миром, в котором еще оставалось что-то доброе. С человеком, чьи глаза не светились жестокостью, а голос нес спокойствие, а не боль. Феликс поднял голову. Предрассветное небо начинало светлеть. Он был один, бос, без денег и телефона, с разбитой душой и телом. Но в его потухшем взгляде, на дне этой бездны отчаяния, медленно загоралась крошечная искра. Искра воли. Он разжал ладонь и посмотрел на номер. Он не мог позвонить. Но он мог дойти. Медленно, преодолевая боль и слабость, он поднялся с лавочки и пошел. Он шел по пустынным улицам, ориентируясь по памяти, к дому, где, как он знал из базы данных после того звонка, жил Хван Хёнджин. Это была его последняя надежда. Единственный лучик в кромешной тьме.