Код „Красный”

Хёнджин смотрел на Феликса, который сидел на краю кровати, сгорбившись от боли, и понимал — самостоятельно принять душ тому не под силу. Сама мысль о том, что нужно раздеться и стоять под струями воды, казалось, вызывала у Феликса новый приступ паники. — Феликс, — начал Хёнджин осторожно, подбирая слова. — Душ... Я понимаю, что тебе будет тяжело. Позволь мне помочь. Я... я могу тебя помыть. Глаза Феликса расширились от ужаса. Он резко, болезненно дернул головой, отшатнувшись. — Нет! — его голос сорвался на высокую, испуганную ноту. — Нет... Я сам. Хёнджин не стал настаивать. Он видел границу, которую нельзя было переходить. Вместо этого он молча развернул большое махровое полотенце и постелил его поверх одеяла на кровать.— Хорошо. Тогда давай хотя бы... просто приляг. Тебе нужно отдохнуть. Он снова подошел, чтобы помочь ему переместиться, но уже сам вид его приближения заставил Феликса напрячься. Когда Хёнджин осторожно обхватил его, чтобы уложить, Феликс вскрикнул — коротко, пронзительно, от непроизвольной, рефлекторной боли, которую не мог сдержать. Этот звук вонзился Хёнджину прямо в сердце и разорвал его на части. Он чувствовал, как его собственные руки дрожат, когда он, с невероятной бережностью, укладывал Феликса на полотенце. Феликс лежал, зажмурившись, учащенно дыша. Хёнджин видел свежие капли крови, проступающие на ткани его штанов. Медлить было нельзя. — Феликс, — снова заговорил он, показывая упаковку влажных салфеток. — Нужно... нужно очистить раны. Позволь, я помогу. Тебе нужно приподнять бедра, чтобы я мог... — Нет! — снова последовал резкий, почти истеричный отказ. Феликс сжался в комок, пытаясь защититься. — Я не могу... Нельзя... просто доверять... — он не договорил, но Хёнджин понял. Нельзя доверять человеку, даже с самыми добрыми глазами. Потому что за маской доброты может скрываться монстр. Хёнджин опустился перед ним на колени, держа в руке одну салфетку, как белый флаг. — Я только вытру кровь. Только то, что видно. Обещаю. Я не буду делать ничего, что доставит тебе боль или дискомфорт. Феликс смотрел на него, и в его глазах шла борьба — между животным страхом и остатками доверия к этому человеку, который когда-то спас его жизнь. — Не надо, — слабо прошептал он. — Я... я сам. — Тебе же будет больно, — мягко, но настойчиво сказал Хёнджин. — Ты не сможешь дотянуться, и любое движение... оно будет мучительным. Позволь мне сделать это. Как брат. Как друг. Слезы снова потекли по щекам Феликса. От бессилия, от стыда, от осознания своей беспомощности. Он закрыл лицо руками. — Ладно... — его голос был едва слышен. — Но... не смотри «туда». Пожалуйста. Просто... вытри и все. — Я и не собирался смотреть, — Хёнджин сказал это так искренне, что в голосе его не было и тени лжи. — Только вытру кровь. Но если ты против, даже этого не буду делать. Феликс молча покачал головой, давая понять, что согласен. Он знал, что Хёнджин прав — любая попытка сделать это самому причинила бы ему адскую боль. Хёнджин сделал глубокий вдох, собираясь с духом. Он знал, что такое нежность. Но сейчас ему требовалась нежность хирурга — точная, безличная, целительная. Он приоткрыл упаковку и достал мягкую, пропитанную лосьоном салфетку. Он не смотрел на Феликса, сосредоточив взгляд строго на том, что нужно было сделать. Его движения были без преувеличения ювелирными. Он аккуратно, едва касаясь, провел салфеткой по внутренней стороне бедра, стирая алые дорожки. Касание было легким, как дуновение ветра, но Феликс все равно вздрогнул, и Хёнджин тут же замер. — Прости. — Ничего... Он продолжил. Салфетка быстро пропитывалась, и ему приходилось брать новую. Он видел, как из-под края одежды медленно сочится свежая кровь, и его сердце сжималось от жалости и гнева. Каждая капля была молчаливым свидетельством того насилия, что пережил этот человек. Он работал молча, методично, стараясь дышать ровно, чтобы его собственное волнение не передалось Феликсу. Когда он закончил, на полотенце под Феликсом осталось несколько алых пятен, но кожа его бедер была чистой. Хёнджин аккуратно накрыл его чистым краем полотенца. — Готово, — тихо сказал он, отодвигаясь и давая Феликсу пространство. — Все. Феликс не ответил. Он лежал, уставившись в потолок, и по его вискам текли слезы. Но теперь это были не только слезы боли и унижения. Среди них была и капля облегчения. Потому что в этой ужасной ночи появился кто-то, кто не причинил ему новой боли. Кто сдержал слово. Кто отнесся к его сломанному телу и душе с той самой бережностью, о которой Феликс когда-то только мечтал. Хёнджин убрал использованные салфетки, стараясь двигаться бесшумно. Воздух в комнате был густым от пережитых эмоций. Он подошел к окну и приоткрыл створку, впуская внутрь свежий предрассветный воздух. Потом повернулся к Феликсу, все так же неподвижно лежавшему на кровати. — Тебе нужно попить, — тихо сказал Хёнджин, направляясь на кухню. — И, наверное, поесть. Он налил в стакан чистой воды, потом замер в раздумьях у холодильника. Что можно предложить человеку в таком состоянии? Что-то легкое. Что-то простое. Он достал йогурт и банан, положил все на маленький поднос и вернулся в комнату. Феликс лежал в той же позе, но его взгляд был более осознанным. Он следил за движениями Хёнджина. — Вот, — Хёнджин поставил поднос на тумбочку и протянул ему стакан. — Пей маленькими глотками. Феликс медленно приподнялся на локте, его лицо исказила гримаса боли, но он взял стакан дрожащей рукой и сделал несколько глотков. — Спасибо, — прошептал он, возвращая стакан. Его взгляд упал на йогурт, и он едва заметно поморщился. — Я... я не голоден. — Хорошо, — Хёнджин не стал настаивать. Он отставил поднос и снова сел на пол у кровати. — Но если захочешь — тут есть. Они молчали несколько минут. За окном начинало светать, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, освещая бледное, изможденное лицо Феликса. — Почему? — вдруг тихо спросил Феликс, не глядя на Хёнджина. — Почему ты... почему ты так ко мне относишься? Ты же почти не знаешь меня. Хёнджин задумался на мгновение, подбирая слова. — Потому что когда-то ты отнесся ко мне так же, — наконец сказал он. — Ты мог бы просто выполнить свою работу и положить трубку. Но ты остался со мной до конца. Ты был моим голосом надежды в той темноте. — Он посмотрел прямо на Феликса. — Теперь моя очередь быть твоей надеждой. Слезы снова наполнили глаза Феликса, но на этот раз в них было не только отчаяние. — Мне так стыдно, — выдавил он, закрывая лицо руками. — Я такой... грязный. — Ты не грязный, — голос Хёнджина прозвучал твердо, почти сурово. — Грязный — это тот, кто это сделал. Ты — жертва. Ты — выживший. И ты заслуживаешь заботы и покоя. Феликс смотрел на него сквозь пальцы, и в его взгляде читалась какая-то новая мысль, медленно пробивавшаяся сквозь толщу стыда и страха. — Что мне теперь делать? — спросил он, и в его голосе слышалась детская потерянность. — Сначала — отдохнуть и прийти в себя, — сказал Хёнджин. — Потом... потом мы подумаем обо всем остальном. Вместе. Он снова взял его руку — осторожно, давая понять, что Феликс может в любой момент отдернуть ее. Но Феликс не стал этого делать. Его пальцы слабо сомкнулись вокруг пальцев Хёнджина, как будто цепляясь за якорь в бушующем море. Впервые за эту долгую ночь в его глазах появилось что-то кроме боли и страха. Что-то хрупкое, едва зарождающееся — крошечный росток надежды. И Хёнджин поклялся себе, что сделает все возможное, чтобы защитить этот росток.